— Убери своих чёртовых диких кошек, — хрипло говорит Вяземскому, отряхиваясь. На нём ни царапины, но видно, что придурок едва ли не наложил в штаны. Но если по чести, то любой бы струхнул — Рита не милая киса. Это взрослая крупная рысь, весом килограммов под тридцать. Как большая собака. — Что одна бешеная, что вторая!
Вяземский поджимает губы, а потом поворачивается ко мне, и от его взгляда, не буду врать, у меня в животе холодно становится.
— В спальню, — говорит резко. — Живо.
24
Вяземский дёргает меня за локоть так резко, что я чуть не теряю равновесие. Шиплю от боли, когда его пальцы сдавливают мой локоть, как клещи. Он оттаскивает меня от Германа, почти волоком.
Я едва поспеваю за ним, когда он буквально за шкирку втаскивает меня обратно в свою комнату и с силой захлопывает за нами дверь. Рита забивается в угол и оттуда лишь глазами сверкает.
— Отпусти меня! Больно! — шиплю на Вяземского, выдёргивая локоть.
— Я сказал тебе сидеть в спальне, — он говорит негромко, но я нутром чувствую, как его голос вибрирует гневом. Признаться, даже тогда под лестницей, когда я сбросила на него стремянку и ведро с грязной водой, он не выглядел таким разъярённым.
— Где Майя?! — кричу я, и голос срывается. — Он её забрал! Ты позволил ему! Что с ней?! Что этот подонок сделал с ней?
— А ты на минуту представь, существо, что то, где она, её устраивает, м? — прищуривается. — Или думаешь, она просто так к Герману в машину села?
— Я тоже к тебе села. Но не по своему желанию! Вы, долбанные короли жизни, правда думаете, что вам это никогда не аукнется?! — выплёвываю ему слова в лицо, чувствуя, как меня пробирает дрожью. Эмоции рвутся, и этот поток остановить уже невозможно.
— Я смотрю, ты борзая стала…
— И что ты сделаешь?
Чёрт.
Это уже становится слишком опасно. Мне стоить прикусить язык, пока… кто знает, до чего может дойти. И мне никто не поможет. Тут только он и я. И толпа таких же мудаков внизу, которым только дай волю позабавиться.
— Заткнись, — хрипло бросает он. — Просто... лучше заткнись.
Вяземский смотрит на меня несколько долгих секунд, а потом разворачивается и уходит, хлопнув дверью.
Придурок!
При-ду-рок!!!
Я остаюсь в комнате одна. Хотя нет, не совсем.
Рита медленно подходит ко мне. Я опускаюсь на колени, прижимаюсь лбом к её голове, вжимаюсь пальцами в густую шерсть. Тело дрожит. Сердце бьётся будто не в грудной клетке, а где-то в горле.
— Спасибо тебе, девочка, — шепчу. — Ты... ты первая, кто за меня… кто вообще в этой жизни за меня заступился.
Дальше не могу говорить. Слова комком в горле встают. Горячие слёзы катятся по щекам. Я плачу так редко, почти никогда. Но сейчас внезапно прорывает. Я всхлипываю и закрываю глаза, прижавшись к рыси. Она дышит ровно, тихо, и даже не уходит, не отстраняется. Просто... остаётся рядом.
Так и засыпаю. В слезах. С клубком эмоции в груди. В обнимку с огромной кошкой, согревающей меня своим кошачьим дыханием. Просто забываюсь, проваливаясь в темноту.
Просыпаюсь от того, что кто-то встряхивает меня за плечо.
— Подъём, существо.
Открываю, а точнее с большим трудом продираю глаза. Вяземский стоит надо мной, нависнув. На нём только спортивные штаны, которые было бы неплохо посадить на подтяжки, как у советских детсадовцев, а то того и гляди, упадут вообще. Босой, пахнет гелем для душа. Глаза злые. Холодные.
Я ошалело перевожу глаза на окно — за ним ещё полнейшая серость, вот-вот светать начнёт. Прищурив один глаз для чёткости, смотрю на экран смартфона. Пять утра.
Пять, мать его, утра.
— Ты совсем, что ли? — голос хрипит после вчерашних слёз. — Пять утра.
— И что? Раз ты у нас такая активная, в драки бросаешься, будешь ходить со мной на тренировки. Посмотрим, сколько в тебе боевого духа.
— Чего?— я едва успеваю понять, чего он вообще хочет от меня, как Вяземский подхватывает моё покрывало и резко дёгает, да так, что я съезжаю с матраса на пол, потому что была завёрнута в него, как в кокон, и больно бьюсь локтем о пол. Он же уже разворачивается и идёт к двери.
— Две минуты. Не успеешь — за ногу по ступенькам потащу. Рита, ты тоже. Вперёд.