— Заткнись уже.
Его пальцы пробегают вдоль моих рёбер по обнажённой коже, которая тут же покрывается колючими мурашками. А когда он чуть надавливает, будто кто-то воздух из моих лёгких выбивает.
— Больно, — выдыхаю жалобно. Слёзы снова начинают катиться по щекам, оцарапанную щёку ужасно жжёт, но меня обдаёт следующей волной смущения и ещё непонятно каких ощущений, когда Вяземский осторожно надавливает на мой живот.
— Да блин, какого хрена ты делаешь, придурок? — сжимаю зубы, пытаясь отползти, но в голове от боли тут же мутится. Картинка снова начинает плыть.
— Чего ж ты такая тупая, блять, — качает головой Вяземский. — Так, живот не твёрдый, значит, кровотечения внутреннего нет. Но ребро, по ходу, сломано.
— Не первый раз, — отвечаю хрипло. — Понимаю, что я для тебя всего лишь существо, но раз уж твоя кошка меня всё ещё не сожрала, то хотя бы из уважения к ней, можешь отвезти меня в больницу?
— Нет.
Чёрт.
Прекрасно.
А потом Вяземский расстёгивает свою кожаную куртку, стягивает с плеч и накрывает меня, и только тогда я осознаю, насколько сильно начала дрожать. Я, признаться, даже не знаю, сколько тут пролежала. А вообще-то осень.
За куртку спасибо, но… это типа я должна сдохнуть в тепле? Почему ему так сложно отвезти меня в больницу.
— Лежи, — командует коротко, а сам куда-то уходит.
Я сжимаюсь в комок, цепляясь саднящими пальцами за края куртки. Может, надо бы сесть, но… как будто совсем нет сил. Сознание снова начинает вязнуть.
Но Вяземский возвращается. Он наклоняется, подсовывает под меня руки и легко, словно я ничего не вешу, поднимает.
Ну вау.
Он не даст мне тут, в ночном парке, окочуриться. И это уже хорошо. Пусть и благодаря моей дружбе с его рысью.
— Постарайся не отключаться, существо, — ворчит недовольно, словно ему всё это жутко досаждает.
— Угу, — мычу я, понимая, что это будет очень-очень сложно выполнить.
Моя голова падает на его грудь. Она такая… твёрдая. И пахнет приятно. И… почему-то, совсем неожиданно, мне становится как-то так… спокойно.
Совсем эти сучки мне мозги отбили. Сотряс точно, раз такие мысли проскакивают. Ау, алё, Анжелика, это же ублюдок Вяземский, какой пахнет, какой спокойно?
Но… я на самом деле расслабляюсь. Ну, насколько это возможно, когда твоё тело ощущается, как кусок мяса, уже отбитый и приготовленный к прожарке.
— Я скину тебе, откуда забрать тачку, — говорит Вяземский кому-то, а меня запихивает на заднее сиденье.
Надо отдать ему должное — он делает это осторожно, но у меня всё равно внутри за этим следуют раскаты боли.
— Не спи, Анжелика, — бросает коротко и уходит, чтобы сесть за руль, хлопнув дверью.
О, точно сотрясение. Потому что у меня слуховые галлюцинации. Ну не мог же Вяземский и в самом деле назвать меня по имени.
А вот выполнить его указание оказывается непреодолимо сложно. Потому что меня катастрофически клонит в сон. Хочется уснуть и не чувствовать боль.
Ну почему он не разрешил немного вздремнуть?
Едем мы быстро, но мне настолько дерьмово, что я не реагирую на скорость страхом. А едет Вяземский быстро. Но мне не до этого. Моя задача продержаться, пока мы не доедем.
А, кстати, куда именно мы едем? Он сказал “нет”, когда я попросила отвезти меня в больницу. Передумал, может? Сжалился?
— Вэл, — слышу его резкий голос, он, кажется, говорит по телефону. — Я уже еду. Буду минут через пять.
Кто такой Вэл?
Мысли начинают скакать и меняться местами. Я тону в запахе Вяземского, что исходит от его куртки, он как будто немного отрезвляет, но держаться за сознание становится всё труднее, однако вот уже машина резко тормозит, и я едва не сваливаюсь с сиденья. Кое-как успеваю упереться рукой в переднее.
Через несколько секунд Вяземский уже вытаскивает меня из машины, снова берёт на руки, толкает дверь машины ногой и куда-то несёт.
Какая-то многоэтажка. Старая, этажей на девять. Подъезд, подъём по лестнице пешком. Вяземский держит меня крепко, я же повисаю на его руках тряпочкой.