— Где мы? — бормочу, когда он останавливается у одной из дверей и звонит в звонок.
— Надо где, — не особо утруждается ответом Вяземский.
Уже сквозь пелену вижу, как дверь отворяется. На пороге высокий крепкий парень лет двадцати пяти, в широких спортивных штанах и какой-то футболке с черепами, волосы растрёпаны, на лице щетина.
Зачем Вяземский привёз меня к какому-то алкашу?
— Это тёлка, что ли? — чешет затылок, впуская нас в квартиру.
— Ты очень наблюдательный, Вэл.
— Охренеть. Ладно, неси сюда.
Я совершенно не понимаю, что происходит, и уже собираюсь начинать протестовать, только сил у меня совершенно никаких не осталось. Сознание держится уже на честном слове, да и… Вяземскому плевать, что я там буду говорить.
— Сюда, — кивает “алкаш”, и Вяземский вносит меня в комнату и кладёт на какой-то большой стол, застеленный чем-то мягким.
— Что случилось? — спрашивает “алкаш”, а в лицо мне ударяет яркий свет лампы сверху. Я зажмуриваюсь, пытаюсь прикрыть глаза рукой, но она такая тяжёлая, словно из свинца. И движение провоцирует острую боль в правом боку.
— Отпиздили. Думаю, у неё сломаны рёбра.
— Ну, сейчас разберёмся, — внезапно бодро говорит этот Вэл, натягивая перчатки и подходя ко мне.
31
Кирилл
— Руки от меня убери, — шипит существо, пытаясь отодвинуться, когда Вэл подходит и начинает ощупывать её плечо.
— Тихо лежи тебе сказали, — говорю ей, и она притихает, несколько раз растерянно моргнув.
Видно, что хреново ей. Еле цепляется за сознание, кружит её наверное.
Она мне напоминает Риту, когда я нашёл её раненую в лесу. Она рычала и щетинилась, истекая кровью. Не могла встать, потому что обе задние лапы были переломаны. Шипела, пытаясь вцепиться клыками мне в руку, но в глазах плескалась такая боль, что у меня в груди защемило. Я сначала даже поднял арбалет, хотел избавить её от мучений, но что-то тогда меня остановило.
Вот и Лика сейчас ведёт себя похоже — загнанная, раненая дикая кошка, которая настроена сражаться до последнего.
Но Вэл не собирается её добивать, и этой бестолочи пора бы это понять.
— Плечо надо вправить, — абсолютно бесстрастно говорит Власов и кивает мне. — Держи её.
Чёрт. Но это лучше, чем сломано.
Лика слышит его слова и вздрагивает, взмахивает руками, но тут же вся сжимается от боли, а я чувствую, как внутри вспыхивает ярость. Не на неё. На тех сук. Но о них позже.
Я молча фиксирую бёдра девчонки, как командует Вэл, он же запускает руку ей под спину, точным движением чуть наклоняет её, а потом делает чёткий рывок с небольшой амплитудой. Всё выверено до миллиметра.
Лика громко вскрикивает, по перепачканным щекам тут же начинают бежать слёзы.
— Больно, мать вашу!
— Знаю, — отрезаю коротко, потому что Вэл ничего не считает нужным говорить. Он ищет пальцами на ключице какую-то точку и снова запускает руку Лике под лопатку, только немного под другим углом. — Терпи.
— Сам терпи, мудак! — шипит девчонка. — Это всё из-за тебя! Твоя блядища решила, что меня можно носом в дерьмо ткнуть!
— И ты, я так понимаю, оскорбления не стерпела? — выгибаю бровь, пытаясь её отвлечь. Пусть злится, это отвлечёт от боли.
— Именно! Ещё какая-то… ох!
Вэл чуть хмурит брови, а потом делает ещё один выверенный рывок.
— Встало, — кивает он удовлетворённо, пока Лика корчится от боли. — Сейчас дам ей обезбол и посмотрю рёбра.
— А нельзя было подумать про обезбол перед тем, как ломать мне кости? — всхлипывает судорожно она, но в голосе ни капли жалобы. Кажется, её и саму бесят её собственные слёзы.
— Не подумал, извини, — пожимает плечами Власов, отлучаясь к шкафу, из которого достаёт ампулы с лекарствами.
— Охуеть, — шипит девчонка.
Обычно к Степану Власову, в прошлом отличному молодому хирургу, а ныне мастеру татуировок, мы привозим тех, кому обезбол нужен не в первую очередь.
Когда он возвращается со шприцем, Лика зажмуривается и отворачивается, пока игла пронзает кожу плеча.