Я тут же отвожу от него глаза. Он же без башки, сейчас и штаны снимет. Но Вяземский просто достаёт другую футболку и натягивает на себя.
— Обязательно было переодевать меня? — снова слежу глазами за Вяземским, который открывает другую дверцу шкафа и что-то в нём ищет.
— Твоя одежда была перепачкана в грязь и кровь. Зачем всё это в моей постели?
И правда, блин. Смотри, педант какой.
— И если ты переживаешь за свои тощие прелести, которые, наверное, по твоему мнению, я должен был хищно облапать, пока переодевал, то можешь не беспокоиться, — Вяземский поворачивается ко мне, но его лицо не выражает абсолютно никаких эмоций. — Во-первый, ты меня не интересуешь. А во-вторых, тебя переодела Амина.
О, блять, ещё лучше. Меня переодевала его пришибленная “богинеподобная” сестрёнка.
— Страшно представить, чем ты ей угрожал, что она взялась за это, — хмыкаю в ответ, чувствуя всё же некоторое облегчение.
— Амина лучше, чем может показаться на первый взгляд.
Сомневаюсь.
Я хочу сказать ему об этом, но вдруг замечаю, что в руках он держит… шприц. Самый настоящий, с иглой. Встряхивает ампулу, вскрывает её и набирает содержимое в шприц.
Он же не…
Или…
— У тебя диабет? — спрашиваю, нахмурившись.
— Нет, — отвечает ровно, всё ещё сосредоточенно заполняя шприц. — Это чтобы быстрее сошло воспаление. Вэл сказал два дня колоть.
Я моргаю. Один раз, потом второй. А потом по спине бегут морозные мурашки, когда Вяземский оборачивается ко мне и делает шаг.
— Повернись.
33
Мой взгляд фокусируется на острой игле, и внутри всё зарастает колючим инеем. Желудок подскакивает, а потом проваливается куда-то вниз.
О нет-нет.
Только не чёртовы уколы.
В панике бросаю взгляд к двери, лихорадочно оценивая, успею ли рвануть туда.
— А ну стой, — выбрасываю вперёд здоровую руку. — Не подходи ко мне.
Вяземский удивлённо вскидывает брови и даже останавливается.
— В чём проблема?
— В этом. — Киваю на шприц, ощущая, как от самого затылка и до копчика кожа покрывается мурашками.
— Ты бросилась в драку одна с четырьма тёлками, но боишься… уколов?
В глазах Вяземского проскакивает насмешка, а вот мне совсем-совсем не смешно. И да, я боюсь уколов, с самого детства боюсь, до трясучки и потери сознания.
Когда-то я заболела ангиной, и меня положили в инфекционку. Мне было лет шесть. Тогда в таком возрасте уже нельзя было с мамой, да и у моей в то время как раз появилось новое увлечение — бутылка. За три недели ко мне она приехала четыре раза. А вот толстая грубая медсестра со шприцем приходила трижды в день.
С тех пор и темнеет в глазах от липкого парализующего ужаса, стоит мне увидеть шприц с иглой.
Но Вяземскому я в этом признаваться, конечно же, не собираюсь!
— Совсем нет, — складываю руки на груди, глядя на него и до хруста сжимая зубы, потому что плечо тут же взрывается болью. — Просто ты же не умеешь делать их.
— С чего ты решила? — прищуривается, чуть наклонив голову немного вбок. Он сейчас нехило так смахивает на… садиста какого-нибудь. Блин, о чём это я? Он ведь и есть садист. — Может, я много лет ухаживал за своей умирающей бабушкой.
— Правда? — хлопаю глазами ошеломлённо.
— Нет, конечно, — устало закатывает глаза Вяземский. — Существо, давай уже спускай трусы.
Ещё чего!
— Ну а зачем вообще нужны эти уколы, — пытаюсь увести чуть в сторону разговор, отмечая, что ладони начинают потеть. — Таблетки, что ли, нельзя?
— Без понятия. Вэл назначил — значит надо. Хватит пиздеть, поворачивайся. Мне идти надо уже, а не с тобой возиться.
— А кто такой вообще этот твой Вэл? — делаю шаг назад, когда Вяземский шагает ко мне с этой штукой в руке, неотвратимо сокращая между нами расстояние. — То, куда ты меня вчера притащил, не похоже на клинику так-то.