Хотя, признаться, я крайне смутно помню то место, куда меня привёз Вяземский из парка. Да и этого самого Вэла тоже весьма расплывчато.
— Это его тату-студия. Но он врач. Бывший.
— Ну охренеть!
Я пытаюсь отскочить от него, но, учитывая моё нынешнее физическое состояние, мне это не удаётся. Вяземский ловит меня поперёк туловища и одним движением укладывает на кровать лицом вниз. Делает это так, что кажется, будто ему это даже усилия никакого не стоит. И при этом совершенно не задев моё больное плечо. И даже повреждённым рёбрам почти не достаётся.
Я даже вскрикнуть не успеваю, как его колено упирается мне в спину чуть ниже лопаток, пригвождая к кровати, а рукой он задирает длинную футболку и чуть спускает мои трусы.
— Расслабься, существо, — говорит спокойно, почти лениво. — И не дёргайся, если не хочешь, чтобы игла осталась в твоей заднице.
Я резко выдыхаю, когда игла входит в мою мышцу, но замираю, как он велел, и зажмуриваюсь, ожидая боли. Но вот уже через несколько секунд чувствую, что свободна.
Быстро подтягиваю трусы обратно, одёргиваю футболку, потирая ужаленную булочку, и впериваюсь взглядом в этого садиста, который преспокойно швырнув использованный шприц в урну, даже не обернувшись, идёт к двери.
— Ну ты и мудак, — шиплю ему вслед.
— И тебе не хворать, существо, — возвращается к столу за смартфоном, но по прежнему даже не оглядывается на меня. — А теперь быстро легла в постель. Еду тебе принесут.
У самой двери он всё же притормаживает, оборачивается к рыси, которая всё это время просидела, вжавшись в угол.
— Рита, стеречь, — бросает кошке и уходит, прикрыв за собой дверь.
Я же, выдохнув под внимательным и даже отчасти виноватым взглядом Риты, валюсь на кровать. Ну как можно быть таким придурком?
Злобный, мерзкий, противный засранец! Вот кто он!
Но… надо признать, та толстая медсестра в детстве делала больнее.
Но всё равно! Я не позволяла ему!
В груди всё странно стягивает. Злость клокочет за грудиной, но я чувствую и какое-то другое ощущение. Странное, незнакомое, тревожное. Как-будто щекотно где-то то ли в груди, то ли в животе. И лицо ещё горит.
Да ну его!
И вообще…
Плечо начинает ныть, и я, неожиданно для себя, всхлипываю. Иду на свой матрас и сворачиваюсь клубочком, пытаясь лечь так, чтобы плечо и рёбра были в максимально удобном положении. В ухо тычется мокрый кошачий нос, Рита включает своё тракторное урчание, а потом ложится, подперев собой мою спину, и я снова проваливаюсь в сон.
Просыпаюсь уже ближе к обеду. Не знаю, что там на самом деле упорол мне в задницу Вяземский по распоряжению своего коновала, но чувствую я себя прямо ощутимо лучше.
На столе стоит поднос с едой, которую я съедаю с аппетитом. А потом достаю конспекты, раз уж Вяземский благосклонно дал мне больничный, и сажусь зубрить. Учёбу в университете-то никто не отменял.
Вечером Рита начинает топтаться у двери, и я решаю выйти с ней на задний двор, туда, где мне сказано гулять с ней. Что его валяться в постели весь день. Мне уже куда лучше, так что можно и выйти. Свою обязанность гулять с рысью я с удовольствием готова выполнить.
Мы с Ритой проводим на улице два часа. Я бросаю ей мячик здоровой рукой, она приносит, словно собака. Кстати, у меня в деревне тоже был кот, который приносил крышку от пластиковой бутылки, если ему бросить. Все удивлялись.
На улице уже становится темно, а мне всё не хочется идти в комнату. Погода прекрасная. Осень уже развернулась на полную, но именно сегодняшний вечер тёплый. Но тело напоминает о том, что вчера со мной случилось, и усталость накатывает слишком быстро.
Я возвращаюсь в дом через рабочий вход, поднимаюсь в комнату Вяземского и, не включая свет, иду в душ. Стою там под водой довольно долго, просто дыша и слушая, как капли разбиваются о кожу. Не хочется ни думать, ни чувствовать. Хочется просто лечь спать и утром проснуться уже более восстановленной и здоровой.
Вытеревшись полотенцем, я натягиваю тонкий спортивный костюм, волосы решаю не заплетать в привычную косу-дракончика, а распускаю по плечам, чтобы просохли.