Существо морщит моську, смещая россыпь веснушек, в глазах проскакивает вспышка возмущения.
— Нахрена мне вообще всё это надо? — кивает на стол, на который положила лук. — Я, конечно, помню, что для твоего царского развлечения, но может, тебе уже пора потерять интерес к истязанию меня?
Э, нет. Это слишком забавно, чтобы отпускать тебя, Анжелика. Хоть с портом всё и разрулилось, но девчонку я решил оставить при себе. Не так скучно жить.
На моё молчание она фыркает и перекидывает свою косу с плеча за спину и снова хмурится, а я совершенно случайно замечаю, что раздражения у меня её недовольный вид не вызывает.
И тут у меня рождается мысль.
Я уважаю своего отца и его слово, но иногда ему приходится напоминать, что у меня, вообще-то, есть и свой взгляд на некоторые вещи.
Ему сложно будет пропихнуть мне какую-то из претенденток на новую Вяземскую, потому что… потому что у меня уже будет невеста. Ненастоящая. Если со мной будет спутница, то никакой речи о смотринах идти не будет. По крайней мере, не в этот раз.
— Существо, — окликаю девчонку, когда она осторожно натягивает куртку, чтобы свалить.
— М? — поворачивается, вскинув бровь.
— На субботу ничего не планируй. Дело есть.
_________________
Девчонки, кто не в курсе, у упомянутого Игната Касьянова есть своя история (дилогия), вторая часть уже на этапе финала ("Хочу тебя себе"/"Хочу тебя навсегда")
35
Лика
— Ты прикалываешься?
Он… прикалывается?
Ну реально.
Я складываю руки на груди и с полнейшим непониманием смотрю на Вяземского, вздёрнув брови.
Приболел, может?
Или головой стукнулся?
— Я похожу на приколиста? — в его голосе звучит угроза,и мой пыл это тут же немного остужает.
И нет, он совершенно не похож ни на приколиста, ни на юмориста, ни на кого-то вообще хоть как-то относящегося к понятию юмор. Я-то за всё время и улыбку его раза три видела, и то, два из них — саркастическая ухмылка.
— Прости, но я совершенно не понимаю, зачем тебе это, — смотрю в его лицо, действительно пытаясь понять, зачем Вяземскому понадобилось тащить меня на какое-то там семейное торжество, где будет куча гостей. Друзей семьи, как он сказал. Только вот не сложно мне представить, какие у его семьи друзья. — Какая-то изощрённая форма жертвоприношения?
В прикол говорю, конечно, но внутри пробегает холодок. А если и правда… Мало ли чем они там занимаются. Чёрные мессы какие-нибудь служат.
Зачем ему вести на их криминально-светский приём горничную?
— Жертвоприношение произойдёт сейчас, существо, если ты не перестанешь задавать тупые вопросы, — говорит недовольно. — Но я отвечу.
Вау. Какая честь.
Но вслух я решаю не говорить этого.
— Мой отец иногда… скажем так, превышает свои полномочия. И время от времени я вынужден ему напоминать, что определённые решения я в состоянии принимать сам и по своему выбору.
Ого. А на первый взгляд у них с папашей такая сыновье-отеческая идиллия.
— А ты бунтарь, — едва сдерживаюсь, чтобы не прыснуть, но тут же осекаюсь, когда острый тёмный взгляд пригвождает меня к месту. — Но, если честно, я всё равно не понимаю, причём тут я к твоему сепаратистскому восстанию.
— А тебе и не нужно понимать. Считай, что это часть твоей работы, за которую получишь премию.
— Я вроде бы как горничная, а не эскортница, — вскидываю подбородок и сердито смотрю на него, ощущая, как задетое самолюбие неприятно пульсирует.
Вяземский прищуривается и делает ко мне несколько неспешных шагов. И это же самое самолюбие вынуждает меня остаться на месте, хотя инстинкт самосохранения громко верещит сделать шаг назад.
— Тебе до эскортницы как до луны, Анжелика, — говорит почти шёпотом, склонившись слишком близко, и я напряжённо сглатываю. Моё имя из его рта вылетает редко, но звучит хуже, чем это его мерзкое “существо”. Словно ругательство. — И я решаю, кем ты тут будешь при мне. Усекла?
Мне хочется фыркнуть и поспорить, а лучше врезать ему по самоуверенно наглой роже, но я не решаюсь. Препираться с Вяземским можно ровно до определённого момента, и пересекать красные линии не стоит — нутром чую. А я своему нутру привыкла доверять.