Мы с братьями и женщинами входим в гостиную. Почти все взгляды устремляются на нас. По большей части на меня и на Лику. Дочери Феликса возле стола с шоколадным фонтаном, увидев нас, переглядываются. Им, похоже, обещали свежий кусок мяса, а реальность оказалась другой.
Дальше у стойки с бокалами замечаю Игната Касьянова с его невестой. Она уже почти в порядке, синяков на лице не видно, рука на выпирающем животе. Кивает мне коротко с лёгкой улыбкой. Сам Касьянов же, увидев существо, ухмыляется в кулак.
Мой взгляд скользит по остальным гостям и останавливается на отце. Вижу, как он бледнеет, а губы сжимаются в тонкую полосу. Взгляд наливается свинцом. Мать рядом с ним никак не подаёт виду, только поправляет шёлковый шарф на плечах.
Мы идём к ним.
— Мам, пап, — улыбаюсь самой милой улыбкой, на которую только способен, а потом киваю Раевскому. — Дядя Феликс! Рад видеть.
— И я тебя, Кирюша, — протягивает руку Феликс, прищурившись. Он явно ожидал пристроить одну из своих дочерей сегодня. — Ты… повзрослел, смотрю.
Пошёл ты на хуй, старый придурок. Ты видел меня год назад, я мало изменился с того времени.
— Кстати, — улыбаюсь всё так же мило и говорю чуть громче, чем требуется. — Познакомьтесь — это Анжелика. Моя невеста.
— Какого хера… — слышу тихий резкий шёпот существа сбоку, а её ногти впиваются в моё предплечье.
38
Лика
В лицо мне моментально ударяет жар, когда смысл слов Вяземского доходит до мозга.
Что за нахрен?
Он совсем очумел? Какая к лешему невеста?!
Я думала, ему просто нужна спутница, что этого требовал этикет мероприятия. Но… невеста?!
Я впиваюсь ногтями в предплечье Вяземского с максимальной силой, позволяющей сохранить невозмутимый вид. А вот отец его этот самый невозмутимый вид, похоже, сохранить не может, и его взгляд явно говорит о том, что сынулю своего он прямо сейчас и при всех готов поставить в угол на гречку, а меня сварить в чане с кипятком.
Вяземский-младший же выглядит абсолютно непринуждённо. На лице холодная учтивая улыбка, тело расслаблено, плечи развёрнуты. Пай-мальчик, не иначе.
Чуть в стороне стоит брат Вяземского, Максим, он чуть сводит брови, будто пытается намерено сделать лицо более серьёзным, чтобы не было заметно, что он вот-вот заржёт. Рядом с ним Амина с бокалом шампанского в руках. Она-то особо скрыть саркастическую ухмылку не пытается, смотрит, выгнув бровь. Кстати, пусть и не к месту, но я только сейчас замечаю, что они с Максимом, кажется, двойняшки. Кто-то из горничных говорил, что Амина старше Кирилла на два года, и в то же время я слышала, как Максим однажды бросил Кириллу в прикол что-то про два года разницы между ними.
А ещё я замечаю, что в зале разговоры становятся тише. И большинство взглядов направлены на меня. Острых, неодобрительных, жалящих взглядов. Меня словно швырнули в бассейн с акулами — и это сравнение приходит так явно и отчётливо, что под ложечкой тут же начинает сосать.
Все эти люди — богатые, развращённые властью, деньгами и безнаказанностью, порождаемой этими деньгами. Люди, для которых оружие — как привычный аксессуар. И я… нищая, безродная девочка из деревни. Наживка, которую они порвут, ни секунды не задумываясь. И это не хренова метафора.
Какая же я дура, что согласилась. Вяземскому плевать на меня, он ведь специально взял меня сюда, чтобы показать своей семье протест. Я просто средство. И не думаю, что он сильно расстроится, если что-то пойдёт не так.
В груди селится такая тяжесть, что сделать ровный вдох кажется невозможным. Ноги наливаются тяжестью и кажутся ещё более неустойчивыми. В горле становится сухо и даже сглотнуть без боли не получается.
Твою ж… И как мне выдержать эти два часа? А что если Вяземский решит куда-то свалить для светской беседы или, например, в уборную?
К нам подходят какие-то мужчина и женщина. Она — блондинка, невысокая и с виду не похожа на большинство женщин здесь. В ней будто нет этого пафоса, нет презрения в глазах. И она беременна. А мужчина высокий, крупный, с широченными плечами и мощной шеей. Взгляд у него тяжёлый, тёмный, на шее из-под снежно-белого воротничка рубашки виднеются языки татуировок.