Пираньи, к счастью, за мной не следуют, и я немного выдыхаю.
Здесь тише, и даже легче дышать становится. Свет приглушённый. Голубой бассейн с подсветкой бросает блики на беседку, чуть дальше на широких качелях сидят две девушки с бокалами шампанского и тихо о чём-то переговариваются. С другой стороны мужчина разговаривает по телефону.
Я подхожу к кромке бассейна, ощущая, как ноги гудят от неудобной, непривычной обуви. Спину тянет от напряжения, а в этом платье я чувствую себя слишком… голой.
Внезапно в груди начинает клубиться такая тоска, что я даже прижимаю ладонь, хотя понимаю, что унять её таким образом невозможно. Мне сейчас так хочется оказаться дома. Подальше от особняка Вяземских, всех этих взглядов, этого гламура и скрытой под ним опасности. Но дома — это не в родительском доме, конечно. А в своей деревне. Возле небольшой, поросшей камышами речки, в которой я любила ловить рыбу с мальчиками с улицы. За старыми гаражами, где обычно мы играли в казаков-разбойников. Даже за козой Марисабелью, которую я звала просто Машка. Когда мне было восемь, наша соседка, тётя Таня, давала мне молоко и сыр за то, что пасла её козу, названную в честь любимой героини то ли бразильского, то ли аргентинского сериала.
Окунуться бы в детство хоть на несколько минут. И нет, оно у меня не было беззаботным, но оно всё равно было детством. В нём, даже если всё было тяжело, было честным, что ли.
Обняв зябнущие на свежем воздухе плечи руками, я иду вдоль кромки бассейна в сторону сада. Там никого нет и хочется побыть наедине с собой хотя бы несколько минут. Передохнуть и собраться с силами, чтобы дотерпеть эти час тридцать, оставшиеся от двух, условленных с Вяземским.
Мелкий перламутровый гравий едва слышно хрустит под подошвами модельных туфель Амины, когда слух внезапно улавливает приглушённый разговор.
— С Раевским пора что-то решать, — говорит мужчина, по голосу он кажется уже довольно немолодым. — Меня вся эта херня стала напрягать, Глеб.
— Согласен, — отвечает более молодой голос. — Есть варианты? Потому что по простому не получится. Это же Феликс.
Я замираю у живой изгороди, затаив дыхание. Внутренний голос начинает истошно вопить, что мне надо дёргать когти отсюда как можно быстрее. Это не для моих ушей, не моё дело. Однажды я уже подслушала разговор, который мне слышать не следовало, и во что это вылилось?
— Он непробиваем. Так просто его не взять за яйца… Но, кажется, я знаю, на чём мы можем его зацепить. И сильно зацепить.
— И на чём же?
— Рифма. Отнимем её, и железный Феликс сломается. Отнять остальное будет проще простого. Его все ненавидят, никто не вступится. Сильных альянсов у него нет, и планируемый с Вяземскими через одну из своих дочерей, похоже, сорвался.
— Знаешь… ты прав, — протягивает тот, которого назвали Глебом.
И тут, как в каком-то дешёвом кино, у меня начинает вибрировать телефон.
Твою мать!
Я быстро выдёргиваю смартфон из сумочки и скорее жму сброс звонка, зная, что после трёх вибросигналов телефон должен разразиться “Evanescence”, и тогда меня спалят. Ничем хорошим для меня это не закончится.
Поэтому, скинув звонок, я ретируюсь, стараясь ступать по гравию максимально бесшумно.
Однако я всё же успеваю уловить, что разговор за изгородью стихает.
Дермо.
Вот же дерьмо!
И почему я вечно влипаю?
Остаётся только молиться, что эти двое не заметили меня, а даже если и поняли, что их подслушивали, то не увидели, кто.
Я огибаю беседку и снова оказываюсь у бассейна. Не сдержавшись, оглядываюсь, чтобы убедиться, что эти двое заговорщиков не устремились за мной. И даже не успеваю опомниться, как впечатываюсь в чью-то твёрдую, как камень, грудь и теряю баланс на чёртовых каблуках прямо на кромке бассейна.
40
Я уже чувствую, как моё тело теряет равновесие и неумолимо приближается к воде бассейна, как вдруг крепкие руки ловят меня, не позволяя упасть.
— Ох! — резко выдыхаю, хватаясь пальцами за рукава чёрного мужского пиджака, когда меня возвращают на место.
— Освежиться решила? — слышу насмешливый голос и понимаю, что передо мной Максим Вяземский. И он всё ещё держит меня.