Я бы ушла вот так в ночь в одном этом чёртовом платье пешком до общаги, но кто же меня выпустит? У охраны, уверена, весьма чёткие распоряжения, тем более, что сегодня особенный вечер и меры безопасности усилены.
Даже не знаю, сколько времени я провожу на крыльце — то ли десять минут, то ли час, но тело едва уже не околевает, сколько бы я не куталась в плед. Я совершенно точно подхвачу в лучшем случае насморк, а там смотри и до пневмонии недалеко, хотя я довольно довольно крепкая в здоровье.
Я слышу, как уезжают машины. Одна, две, три — гости разъезжаются восвояси. Музыка в доме всё ещё играет, но значительно тише. В конце концов я отлепляю свой замёрзший зад от крыльца и возвращаюсь в дом. Завтра я заберу свои немногочисленные вещи и уйду, и пусть Вяземский только попробует задержать меня, а сейчас я направляюсь в единственную комнату в доме, в которой смогу чувствовать себя в относительной безопасности. И очень надеюсь, меня не выставят за дверь.
43
Я негромко стучусь в дверь, уже представляя, как красочно меня сейчас пошлёт сестра Вяземского. Если она вообще в комнате, ведь свет в её окне, который я увидела снаружи дома, ещё не означает, что она уже у себя, а не на вечеринке.
— Войдите, — слышу её голос и осторожно приоткрываю дверь.
Увидев на пороге меня, Амина сводит брови точно как её старший брат и смотрит с недоумением.
— Чего тебе?
Её взгляд ползёт вниз по помятому платью, задерживается на моих босых ступнях, а потом возвращается к лицу. Я замечаю, что хоть выражение её лица и стервозное, как обычно, в глубине взгляда как-будто… печаль затаилась, что ли.
— Слушай, Амина, — я сглатываю, перетаптываясь неуверенно на пороге её спальни, и решаю не юлить, а сказать прямо, — можно я останусь ночевать сегодня в твоей комнате? Пожалуйста. Лягу на покрывале, если что.
Это так унизительно… Но выбора особого и нет сейчас у меня.
Я уже сжимаю зубы в ожидании, что принцесса Вяземская меня пошлёт подальше, но внезапно она говорит устало и тихо:
— Входи.
Я прикрываю за собой дверь и останавливаюсь в нерешительности. Кошусь на Амину, которая действительно выглядит уставшей. Прекрасная в своей красоте, как и всегда, даже без макияжа и уже в чёрных шёлковых пижамных брюках и рубашке.
— Выделишь мне какой-нибудь плед? Завтра утром я заберу свои вещи и уйду. Не беспокойся, я не стану досаждать.
— Плед? — морщится Амина. — Я не мой братец, чтобы заставлять тебя спать на коврике у порога, словно собаку. На мою софу идиотка горничная пролила воду, когда убиралась, так что там тоже не получится. Ложись на кровать — она у меня большая, места много.
Оу. Неожиданно от Амины.
— Спасибо.
— Только не в платье же, — качает она головой, ещё раз оглядывая измятое своё же платье на мне, но не похоже, чтобы Амина сожалела о нём. — Сейчас дам тебе пижаму.
Дважды оу.
Или сотню раз даже.
Амина встаёт со своей широкой кровати и идёт к шкафу, меньше чем через минуту вытаскивает оттуда что-то шёлковое нежно-бежевого цвета и протягивает мне.
— Ванная там, — показывает большим пальцем руки на дверь на стене справа, а потом устало опускается на кровать.
Я забираю пижаму и иду в ванную. Она здесь примерно такая же, как и в комнате её братца, только больше, а ещё, кроме душевой кабины, здесь стоит небольшая ванная на невысоких ножках.
Я завязываю волосы на узел, снимаю вечернее платье Амины и встаю под душ. Зажмуриваюсь и тяжело дышу, будто снова только что промчалась по ступеням со скоростью света, пока горячая вода смывает с меня остатки прикосновений ублюдка.
Когда возвращаюсь в комнату, Амина уже выключила верхний свет, оставив только светильники у кровати, и лежит, уткнувшись носом в экран смартфона.
Я обхожу кровать и ложусь ближе к краю, обнаруживая, что для меня она положила ещё одно узкое одеяло. Натянув одеяло повыше, я сворачиваюсь клубком, подтянув колени к груди. Не собираюсь что-то говорить и досаждать Амине, прекрасно знаю, что раздражаю её.
— Мой брат иногда полный придурок, — говорит она, не переставая смотреть в телефон, но я понимаю, что эти слова обращены ко мне. Однако и ответить я не знаю что, не оскорблять же её брата при ней. Придурок — это мягко сказано, но я молчу, не удержав лишь тяжёлый вздох.