Он сильнее, могущественнее и опаснее. Он в сравнение не идёт с теми деревенскими отморозками, с которыми я когда-то сталкивалась. Уже того, что я краями слышала о нём в университете, достаточно, чтобы это понимать.
Говорят, его отец — бандит. И сам Вяземский его правая рука. И поведение его и его шайки в баре вчера вечером это лишь подтверждает.
— Знаешь, в последний раз я сломал руки одному идиоту за то, что он выстрелил окурком в мою тачку и даже не извинился. — голос спокойный, даже скучающий. — Хотя извинения ему вряд ли бы помогли. Ну, может, если бы постарался, я бы сломал ему только одну.
Дыхание теряется. Грудь сдавливает в тисках страха, а ноги будто свинцом наливаются. Потому что я прекрасно понимаю, что Вяземский сейчас совсем не шутит и не сгущает краски. То, что он сделал с тем бедолагой, сомнений не вызывает нисколько у меня.
— А ты меня, убогая, едва глаза не лишила, — его шаги всё ближе. — Правда думала, что обойдётся?
Шаги стихают, потому что Вяземский останавливается прямо напротив меня, загораживая собой выход из-под лестницы и небрежным привычным движением подтягивая рукава толстовки.
Чтобы… не запачкаться?
Я в ловушке. Сзади стена, по бокам тоже. А спереди — он. Огромный, как скала. Сколько в нём? Метра два роста?
Чёрные джинсы, кроваво-красная толстовка, тяжёлый взгляд ледяных глаз. Мощные руки в странных татуировках, имитирующих карту созвездий.
На секунду у меня даже в голове возникает диссонанс. Лицо у Вяземского кажется идеально по-мужски красивым. Правильные черты, высокие скулы, идеальная кожа, чёрные брови вразлёт. Но всё перебивается тьмой, что сквозит во взгляде.
Как природа может создать такую идеальную внешность, но вложить в неё столько пугающего холода?
Если тому парню он сломал руки, мне с лёгкостью переломает позвоночник.
Вяземский проходится по мне взглядом с головы до ног, а на лице застывает выражение то ли отвращения, то ли презрения. Я сглатываю и сжимаю кулаки, готовая биться за себя, как всегда, хотя понимаю, что даже дёрнуться вряд ли успею.
— Действительно убогая, — тянет, скривив губы, а меня это внезапно больно цепляет. Больнее, чем могло бы в данной ситуации.
— Сам ты убогий, — шиплю сквозь зубы.
Он прищуривается, уголки его губ едва заметно дёргаются, а температура взгляда падает на несколько тысяч градусов.
— Что ты там вякнула, существо? — он делает неспешный шаг под лестницу в моём направлении, для чего ему приходится немного склонить голову.
Я пячусь назад, туда, где высота от пола до лестницы меньше. Но Вяземскому это не мешает приблизиться ко мне вплотную.
— Охуела? — выплёвывает он и, резко выбросив руку вперёд, вцепляется в косу на затылке и притягивает меня за голову ближе к себе.
Я вскрикиваю от боли и жуткого унижения и хватаюсь обеими руками за его запястье, пытаясь высвободиться. Но у него рука словно чугунная труба — мои трепыхания не имеют совершенно никакого эффекта.
— Отпусти, придурок, — вонзаю ногти в его кожу, но он только сильнее сжимает пальцы, заставляя зашипеть от боли. — Слышишь?
— Знаешь, девочка, — усмехается, но и не думает отпускать меня. Кажется, ещё секунда — и он приложит меня об угол бетонной лестницы прямо лицом, — я, признаться, почти не встречал таких, как ты. Тех, у кого просто напрочь отсутствует инстинкт самосохранения.
— А я не встречала таких конченых ублюдков, как ты, — голос внезапно звучит хрипло, потому что я чувствую, как подступают непрошенные слёзы. Но нет, я этому уроду не покажу своих слёз.
Решение приходит быстро, когда я внезапно замечаю, что на стоящей рядом высокой стремянке с площадкой, которую кто-то запихнул под лестницу, стоят какие-то вёдра. Я даже не уверена, что у меня хватит сил привести всё это в движение.
Но думать и выбирать некогда, поэтому я резко изворачиваюсь и изо всей силы толкаю ногой эту стремянку.
Раздаётся дикий, просто невообразимый грохот. Старая стремянка складывается, вёдра валятся с неё, из одного выливается какая-то вонючая грязная жижа, которую там явно забыли.
Пока Вяземский дергается, я успеваю вырваться и прошмыгнуть мимо него, как раз до того, как его всем этим благополучно накрывает. А потом, не медля, бросаюсь в сторону лестницы.