Но я ни одной темы не пропустила! У меня все конспекты есть, все самостоятельные и практические выполнены и сданы. Кроме тех, которые были в дни моего больничного. Я выполнила, но преподаватель их уже не приняла.
— Как я могу исправить ситуацию? — беру себя в руки и спрашиваю ровно. Мне не ссориться с ней надо, а разрешить эту ситуацию.
— Сначала косячим, потом плачем, — закатывает глаза женщина, а я до хруста сжимаю зубы. — Не знаю, Сотникова. Если у меня будет время, к следующей паре составлю для вас дополнительный тест. Но советую вам не пропускать мои лекции и практические.
— Спасибо, — киваю, сжимая ручку рюкзака крепче. — До свидания.
Выхожу из аудитории я в состоянии такой ярости, что Даня совсем не спешит спросить, решился ли вопрос. Он просто понимающе молчит и идёт рядом, когда мы направляемся в столовую.
— Майю не видел? — спрашиваю его, когда мы встаём в очередь у окна раздатки.
— Неа, — качает головой Даня. — Мой приятель из её группы дружит со старостой, она говорит, что Майи уже две недели нет на учёбе, но задолженностей тоже нет. Она всё присылает по электронке, и преподаватели спокойно принимают её работы.
Я хмурюсь, озадаченная. Что ж, сегодня я намерена выяснить, куда она подевалась. Вяземский дал мне слово, и как бы там ни было, я верю, что сдержит.
При воспоминании о придурке, я чувствую, как под желудком сжимается. Вчера вечером он загнал меня в угол своим вопросом, на который я так и не ответила. Ни да, ни нет. Но, кажется, ответ мой ему и не требовался — он сам всё понял. Когда я промолчала, Вяземский после паузы, полной молчания, пожелал мне спокойной ночи в своей повелительной манере, а минут через десять, когда я старательно уже делала вид, что сплю, вышел из спальни. И я уже не слышала, когда вернулся, потому что на самом деле уснула.
Утром я встала пораньше, погуляла с Ритой, собралась и пошла на остановку, но через пять минут ожидания на остановке, чёрная тачка Вяземского резко затормозила рядом, а меня, после моего отказа, затолкали в машину.
До самого университета мы не разговаривали. Да и о чём с этим шизанутым можно вообще разговаривать?
Когда на поднос мне плюхается тарелка с макаронами и котлетой, я сама забираю стакан с компотом с многоэтажной горки с подносами, и мы с Даней идём к свободному столику.
В столовой шумно, а у меня сегодня побаливает голова. Так бывает, когда не успеваю вовремя поесть — а утром я не успела. Поэтому без лишней болтовни я принимаюсь за обед.
Однако через пару минут шум как будто на несколько секунд притихает, а потом меняет тональность. Даня напротив делает глоток из своего стакана и морщится. Но, кажется, не потому что его компот кислый, а потому что он увидел что-то у входа в столовую, к которому я сижу спиной.
— Опять эти… — морщится он, но в глубине взгляда я успеваю разглядеть вспышку страха.
Обернуться я даже не успеваю, потом что спиной чувствую кого-то сзади.
И прекрасно понимаю, кто это.
По запаху туалетной воды. Да просто кожей его уже чувствую.
И дёрнуться не успеваю, как на горло мне ложится грубая ладонь, вынуждая запрокинуть голову вверх. А потом к моему рту припечатывается рот Вяземского. Нагло и по-хозяйски.
Я шокировано дёргаюсь, но пальцы на горле чуть сжимаются, не позволяя даже опустить голову.
— Привет, детка, — в дьявольском взгляде насмешка и превосходство.
Я дёргаюсь, откидывая его руку. В столовой становится так тихо, что пролети муха — звук показался бы громче, чем у вертолёта.
Но спустя мгновение в столовой снова появляется гул. Как будто неестественный, словно все нарочито громко начинают разговаривать между собой, продолжая наблюдать за нашим столиком. Наблюдать за мной! За той, кто физически не переносит массовое внимание.
— Съеби, — коротко бросает Вяземский Дане, и тот, потупив взгляд, даже не посмотрев на меня, трясущимися руками забирает свой поднос, сгребает рюкзак и исчезает.
Вяземский и ещё трое его прихлебателей садятся за столик. Германа среди них я не вижу.