Мы с Майей молча идём ко входу, возле которого две девушки пытаются флиртовать с охранником, чтобы тот их пропустил. У Кирилла и Германа охранник никаких билетов или чего-то ещё не требует.
— Добрый вечер, Кирилл Викторович, — кивает он и отходит в сторону, впуская нас внутрь под завистливые вздохи этих девушек.
Стоп. Кирилл Викторович?
Ничего себе, почтение-то какое. Барин пожаловал.
Едва мы входим в клуб, на меня обрушивается музыка. Знакомая мелодия и такой знакомый глубокий голос, слышу паузу в песне и как толпа сотен голосов продолжает, очень неплохо попадая в ноты.
Я начинаю ощущать странное волнение. Тру ладони друг о друга, чтобы унять лёгкое покалывание в пальцах.
Майя снимает своё пальто и будто между прочим отдаёт Герману, а тот так же, не акцентируя, забирает и отдаёт в гардероб. Меня же этот момент удивляет. Они будто… странным образом синхронизировались.
Фу. Надеюсь, Майя не собирается всё же с ним заходить дальше этих условных рабочих отношений.
Я тоже снимаю свою куртку и подхожу к стойке, чтобы отдать гардеробщице, но её у меня из рук выдёргивают.
— Почему ты носишь это тряпьё? — Вяземский смотрит на мою куртку как на половую тряпку. — Тебе не хватает зарплаты, чтобы купить себе нормальную?
— Она нормальная, придурок. Дай сюда, — пытаюсь выдернуть свою куртку, но он не отдаёт. Кривится и отдаёт гардеробщице.
Смотри, мажор какой. Куртка моя ему не по нраву. Не всем зад с рождения шёлковыми платочками вытирают так-то.
— Идём, — он берёт мою ладонь и стискивает, тянет, вынуждая следовать за ним.
Я дёргаюсь, пытаясь высвободить руку, но Вяземский не отпускает. А когда, шипя, повторяю попытку, он сжимает свою ладонь сильнее и перекатывает косточки моей кисти.
Это не то чтобы больно, но жутко неприятно, и я, сжав зубы, прекращаю попытки вырваться. Хрен с тобой, три метра до зала потерплю.
Когда мы входим в сам зал клуба, я сначала шокировано моргаю, забывая и про мерзкую реплику про мою одежду, и про ладонь в руке Вяземского. Потому что все мои органы чувств приходят в шок. Световые вспышки, превращающие густую толпу в раскадровку, лазерные лучи, вырисовывающие на потолке и стенах затейливые геометрические фигуры, всполохи настоящего огня на сцене, где играет группа.
Я задерживаю дыхание, когда вижу их на сцене. Ну и самого фронтмена — Матвея Зимина. Он… классный.
— Будешь так пялиться на МаЗа, Валькирия, я трахну тебя прямо за колонкой на сцене, поняла? — Вяземский, прижимается сзади всем телом, обхватив своей громадной ладонью мой живот.
Сначала меня всю прошивает дрожью от его внезапной близости, но потом злость жаром ударяет в щёки. Я делаю попытку стукнуть его затылком прямо в зубы, но оступаюсь, потому что он резко отпускает меня.
Козёл.
Герман что-то говорит Майе, склонившись, она опускает глаза и прикусывает губы, а потом смущённо качает головой, но тот, кажется, ответом её не удовлетворён.
Я же смотрю на сцену, наслаждаясь музыкой. Раз уж я тут, буду наслаждаться и игнорировать придурков. Ну и за Майей, конечно, приглядывать.
Рядом замечаю девчонку. Невысокая, худенькая, в коротком серебристом платье. Она почему-то привлекает моё внимание — то ли необычными волосами — густыми, чуть светлее меди, то ли тем, как она смотрит на сцену, почти не моргая, а на щеках блестит влага. Плачет, что ли?
Хотя, эмоции тут шкалят. Она не одна в слезах. Особенно когда “Тотем” начинают петь своё “Чудовище”. Офигенная песня, пробирает до мурашек.
Герман возвращается минут через десять. В руках у него два бокала с чем-то оранжевым. Один он протягивает Майе, которая, сильно поколебавшись, всё же берёт.
Блин, подружка, не надо…
А второй неожиданно этот клоун протягивает мне.
— Держи, — бормочет скривившись, будто ему самому боль доставляет этот широчайший джентльменский жест.
— Не хочу, — одариваю его таким взглядом, от которого он, по идее, должен хлопнуться в обморок от страха.
Но Герман ни в какие обмороки не падает. Он переводит взгляд на Кирилла, и тот забирает у него бокал. Он подносит его ко рту, зажимает зубами согнутую трубочку и делает глоток.