6
Мне кажется, что в груди у меня не сердце бьётся, а кто-то с бешеной скоростью лупит в гонг. Адреналин шпарит по венам, всё тело пружинит.
Мне конец.
Вот откровенно и без сомнения. Мне просто крышка теперь.
На таких, как Вяземский, таким, как я, лишний раз, проходя мимо, даже глаза лучше не поднимать, а я: первое — увидела бесчинства его шайки; второе — едва не лишила его глаза; ну и третье — “уронила” на него строительное оборудование и пару вёдер с какими-то вонючими помоями.
Так что, да, мне конец. Без шуток. В прямом смысле.
И что делать с этим, я не знаю.
Прямо сейчас мне нужно просто отдышаться, поэтому я залетаю в женскую уборную, закрываюсь в кабинке и влезаю ногами на ободок унитаза, чтобы никто не видел, что я здесь. Зажимаю сжатыми в кулаки руками виски и зажмуриваюсь. Пытаюсь дышать медленно, выдыхая через рот.
Что же мне теперь делать?
Ну допустим, я смогу выбраться из здания университета, потому что Вяземскому, в данный момент мокрому и даже, вполне вероятно, с лёгким сотрясением, не до меня. Но это сейчас. А потом?
Твою мать.
Может просто стоило извиниться, Лика?
Мотаю головой, зная, что не смогла бы. Да и за что? Этот мудак ухватил меня за волосы и начал угрожать. Реально, что я должна была делать?
Ладно, дышим, Лика, дышим.
В туалете я сижу ещё минут сорок, наверное. Телефона нет, он остался в баре вчера, фитнес браслет разрядился, и всё, на что я могу ориентироваться, это отдалённый звонок с пары и на пару после перемены в двадцать минут. Плюс минус.
Когда, наконец, решаюсь выйти, то через каждый метр оглядываюсь, пока не попадаю уже в людное фойе на втором этаже центрального корпуса.
— Эй, ты где была, Сотникова? — окликает меня возле расписания Даня. — Ты вообще ку-ку, что ли? Преподша рвала и метала, что ты свалила, ещё и с ведомостью, потому что ей звонили из деканата и требовали эту бумажку срочно.
— Блин, — закусываю губы. — Хреново.
— Ага, — кивает Даня, вскинув брови. — Так что случилось?
— Да так… — нервно пожимаю плечами. Не хватало ещё друзей втягивать. — Нехорошо стало, к медработнику пошла. Пришлось посидеть немного, а то голова кружилась.
— Ясно. Но ты к Анне Валерьяновне зайди. А то скоро зачёт, она тебе ещё припомнит.
— Да, зайду. Прямо сейчас и сделаю.
Я иду на кафедру, где обычно находятся преподаватели в перерывах между парами, ну или хотя бы узнаю, где у неё сейчас лекция. Но мне везёт, она оказывается на кафедре. Слезливо извиняюсь, нагораживая о том, что утром не поела, и пока шла, стало плохо. Пришлось идти к медсестре. Даже приправляю подростями о том, как меня пару раз вырвало, и что таким образом испортилась ценнейшая ведомость, с которой меня послали в деканат.
Врать я не очень люблю, но иногда пользуюсь этим неблагородным инструментом в целях самосохранения. Такова эта жизнь, что ж.
Анна Валерьяновна кривится, подробности о том, как меня полоскало на её ведомость, ей, кажется, не особо приятны, но цели я достигаю — она смягчается и велит переписать конспект и подготовиться к семинару по теме “Общая возрастная психология”. Я клятвенно обещаю, что всё выполню и в следующий раз обязательно поем перед парами.
Одна проблема решена, но в сравнении с той, которая нависла надо мною в виде мафиозного отбитого сынка, она кажется точкой на карте.
Я возвращаюсь в общежитие, запираюсь и начинаю ходить от стены до стены, погружаясь в раздумья. Паника подсказывает, что мне нужно собирать монатки и валить отсюда нахрен.
Но что тогда? Снова деревня? Захолустье без надежды вырваться?
То, что я смогла поступить в институт в мегаполисе — огромная, невероятная удача. Шанс, который выпадает один на миллион. И я не могу вот так его потерять.
Выкуси, бандитский сынок, но я привыкла сражаться за своё место под солнышком.
К тому же, может он просто забудет обо мне, если упустит из виду? Попробую на пару дней отпроситься у куратора по состоянию здоровья, а потом буду делать, что и обычно — максимально не отсвечивать. Ну правда же, какой ему интерес долго помнить обо мне?