— Дура ты, Анжелика, — горячий шёпот снова обжигает ухо. — Куда ты весь коктейль сразу упорола? Он с абсентом.
Твою ж...
Я, конечно, в элитном алкоголе не разбираюсь, да и вообще ни в каком не разбираюсь, но я не настолько далёкая, чтобы не понимать, что абсент — очень крепкий напиток. И даже если в бокале его было немного, мне и этого с головой хватит.
Не стоило мне пить. Не к добру это.
Но сейчас уже поделать ничего не могу. Я продолжаю раскачиваться в такт песне, глаза тоже не открываю.
И руки Вяземского тоже не отталкиваю.
Я будто… игнорирую факт того, что они всё ещё лежат на моих бёдрах. Игнорирую то, что мне приятно то тепло, которое разливается по телу от его горячих ладоней. Я даже через плотную ткань джинсов ощущаю этот жар. А когда музыка взрывается на проигрыше, и вовсе откидываю голову, прижимаясь затылком к широкой твёрдой груди.
Это глупо. Это плохо. Это совсем не то, что мне нужно.
Это как раз то, что мне ни в коем случае не нужно!
Но… Тело ощущается совершенно безвольным. Оно плавится, как сливочное масло в тепле, растекается в этой странной неге. Вот-вот и я совсем растворюсь…
С трудом осознаю, что уже не стою ногами на твёрдом полу. Мои ноги болтаются, но я двигаюсь сквозь толпу.
Что вообще происходит?
Всё кружится. Мерцает. Мельтешит. Звуки музыки и рёв толпы сливаются в сплошной гул.
А ещё меня начинает мутить.
Вот же срань. Мне надо как можно скорее ощутить твёрдую землю под ногами, потому что меня попросту укачивает.
Я дёргаюсь, пытаюсь высвободься из крепких рук, что удерживают меня, но тут же слышу насмешливый голос Вяземского.
— Ты в дрова, Валькирия. Тебе нужно протрезветь.
— Пусти, — упираюсь руками ему в плечо, но он не отпускает, и мне приходится стукнуть его кулаком в это же плечо, вот только удар получается смазанным и болью отдаёт в запястье.
— Угомонись, алкоголичка, — он снова ржёт, вынося меня на воздух, который я резко втягиваю, и ставит на землю.
Обидное слово хлещет до слёз. Словно кнутом по оголённой коже. Пробивает слишком глубоко — в саму суть моей детской раненой души. И особенно это задевает потому, что… потому что это говорит он. Тот, которому не понять, что такое сидеть в голоде и в холоде, когда твои родители пропили последнее ведро угля, а дрова, которые ты наколола летом в свои одиннадцать, сгорели, потому что пьяный дружбан родителей бросил возле сарая окурок.
Он не знает… не знает!
Как и всегда, когда мне больно, я предпочитаю злится. Свежий холодный воздух отрезвляет быстро, и я, уже довольно твёрдо стоя на ногах, вцепляюсь Вяземскому в футболку.
— Я не алкоголичка, понял?! — шиплю с такой ненавистью, что он выглядит опешившим. — Никогда! Слышишь? Ни-ко-гда меня так не называй, понял?!
Вяземский не двигается, а вот я отпускаю его и, пошатнувшись, отступаю на два нестройных шага. А потом едва успеваю отвернуться, потому что меня мучительно и с жуткой судорогой в животе выворачивает.
51
— Держи, — Вяземский суёт мне под нос бутылку с водой.
Я не отказываюсь. Глоток воды для меня сейчас — это предел мечтаний.
Мне хреново. Голова не сильно, но кружится, руки дрожат, меня сильно знобит. Желудок больше не выворачивает, но отголоски болезненных спазмов всё ещё при мне.
Я набираю в рот воды, прополаскиваю и сплёвываю. Повторяю несколько раз и только потом пью. Это минералка, чуть с газом, солёная, и сейчас она кажется божественно вкусной и нужной.
Но вода холодная, и теперь меня уже по-настоящему сотрясает. Зубы стучат по стеклянному горлышку, когда я делаю ещё глоток.
Вытерев кулаком слёзы, я наливаю немного воды в ладонь и обмываю рот и нос. Не хочется стоять тут в соплях и слезах.
Да уж, Лика. Вечер — огонь.
Вяземский ушёл. Ещё бы, он ведь у нас брезгливый чистюля, а тут блюющая пьяная девушка. У меня даже смешок срывается, хотя он больше походит на истерическую икоту.