Я не жду, пока Вяземский, который выглядит достаточно измотанным, хоть и пытается это скрывать, выйдет из машины — иду сразу к этому мужчине и объясняю ему, что именно нам нужно.
Мужчина прищуривается, выпуская струю сизого дыма и переводит прищуренный взгляд на Вяземского, который демонстрирует зажатую в пальцах банковскую карту.
Мог бы так явно и не понтоваться своими деньгами…
Мужчина делает ещё две затяжки, вздыхает так, будто мы побеспокоили его вселенский покой, а потом кивает на вход следовать за ним.
В приёмной скорой помощи всего три помещения — коридор с лавочками для ожидания, небольшой кабинет со столом, кушеткой и шкафом и дальше дверь в такую же небольшую процедурную.
За столом сидит молоденькая медсестра, которая вскидывает на нас глаза, хлопает ресницами, а потом переводит взгляд на мужчину.
— Люда, приготовь процедурную. Нити, иглу, обезбол. В журнал запись не нужно.
— Хорошо, Никита Фёдорович, сейчас сделаю, — кивает девушка и, легко подскочив со стула, убегает в процедурный кабинет.
Похоже, этот Никита Фёдорович действительно не только водитель.
Он моет руки, натягивает перчатки и кивает нам на процедурную, где молоденькая медсестра набирает в шприц что-то из ампулы.
Вяземский проходит, куда ему сказали, а я мнусь на месте, не зная, куда себя деть. Решаю остаться тут в кабинетике и подождать на кушетке, присев, пока Кириллу обрабатывают и зашивают рану. И сама не замечаю, как прикрываю глаза и проваливаюсь в дремоту.
Я слишком устала за сегодня...
54
Просыпаюсь я от резкого толчка и потери ориентации.
— Вот пидор, — слышу рядом недовольное шипение.
Разлепляю веки и мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что пахнет уже не медицинской процедурной, а вокруг не светлая комната с выкрашенными в голубой до середины стены, а полумрак салона машины Вяземского.
Сам он сердито сжимает руль и смотрит на разворачивающийся серый мерседес впереди.
— Что… случилось? — мне приходится сначала откашляться, потому что голос звучит хрипло.
— Уёбок подрезал и едва не слетел в кювет, — отвечает Вяземский сквозь зубы. — Пришлось резко тормозить.
Вижу, что Кириллу очень хочется выйти и разделаться с этим на мерсе, но он не идиот и, видимо, осознаёт, что сейчас он сильно не в форме.
А он и правда не в форме. Лицо бледное, под глазами тени, на лбу пульсирует жилка от напряжения.
— Я не помню, как дошла до машины, — встряхиваю головой, пытаясь прогнать остатки сна.
— Ты и не шла, — чуть расслабленнее отвечает Вяземский.
О.
— Ты, что ли, донёс меня?
— Переживаешь, что облапал? — хмыкает он, на секунду переведя на меня насмешливый взгляд.
— Нет, — закатываю глаза. — Переживаю, что тебе только зашили рану и ты потерял кровь. Можно было просто разбудить меня, а не таскать тяжести.
— Ты весишь килограмм сорок, — хмыкает Вяземский, будто я его унизила, назвав слабаком.
— Сорок шесть вообще-то.
— А, ну если только сорок шесть, — он вздёргивает брови и… улыбается.
Не ухмыляется, а именно улыбается. Ненадолго, всего на секунду, но в этот момент он словно превращается из жестокого ублюдка в простого милого парня.
Я смаргиваю это странное впечатление, напоминая себе, кто он такой. И дальше мы едем молча до самого его дома. Времени уже почти два часа ночи, и несмотря на короткий сон, мне ужасно хочется принять душ и лечь спать, обняв тёплую пушистую рысь.
Дом уже погружён в тишину. Кирилл въезжает во двор, потом бросает ключи от машины охраннику, и мы идём в дом. Тоже молча. Он, правда, в комнату не идёт сразу, куда-то сворачивает в коридоре, я же не уточняю куда — не моё это дело.
Когда я захожу в комнату, Рита тут же тревожно вскидывает голову и спрыгивает с кровати Кирилла. Она подходит ко мне, урчит и трётся о ноги, привставая на задних лапах.
— Всё с ним хорошо, не переживай, — треплю её загривок и чешу за ухом. — Скоро придёт. Дома он уже.