— Я не монстр, Анжелика, — говорит приглушенно куда-то мне в макушку. — И я не собираюсь делать тебе больно.
Дело в том, что ты уже это сделал. И не единожды. Ведь унижение — тоже боль, пусть и не физическая.
На несколько долгих секунд мы замираем. Я слышу, как тяжело он дышит. Но спустя секунды Вяземский отпускает меня. Убирает ногу, ослабляет хватку в волосах, но отходить не спешит.
— Сегодня ляжешь со мной в кровать, — его голос не звучит как просьба, скорее приказ.
— Кирилл..
— До утра будешь спать спокойно. Не трону. Обещаю.
А смогу ли я спать спокойно?
Хотя, я так сильно вымотана, что не уверена, что и подушки коснуться головой успею. Да и Вяземский сам, кажется мне, едва на ногах от усталости стоит.
— Хорошо, — отвечаю негромко. — Но мне нужно одеться.
— Ладно, — говорит с легким разочарованием. — Жду.
Вяземский делает ещё два шага назад, отпуская меня, а потом разворачивается и выходит. Я не могу не заметить, как он цепляет плечом косяк двери, потому что его, пусть и едва заметно, но всё же пошатывает. Он молодой и сильный, тренированный, но всё же не железный. И всё случившееся сегодня вымотало.
Дверь за собой он закрывает, и только тогда я выдыхаю. Сжав виски пальцами, сползаю обессилено на пол, ощущая неудовлетворённую пульсацию между ног.
Это едва не случилось только что.
С ним…
С тем, кого я ненавижу и презираю за его отношение.
Но… минуту назад он касался меня там, где не касался никто ещё, и моё тело отзывалось. И не только тело…
Как же сложно. Ну почему всё так сложно вообще в жизни?
Кое-как я заставляю себя встать. Умываюсь холодной водой и переодеваюсь в свою пижаму. Когда выхожу, вижу, что Вяземский уже спит.
Замираю у кровати, не зная, что мне делать. Я ведь пообещала. Если я нарушу своё слово, он может нарушить своё. И тогда я не смогу ему ничего противопоставить. И сопротивляться не смогу, потому что сама чувствую, каким призрачным стало это моё желание ему сопротивляться.
Поэтому я тихо подхожу к кровати и осторожно, чтобы не потревожить его сон, ныряю под одеяло. Стоит мне свернуться калачиком на краю кровати, как крепкая рука ложится на талию и плавным движением подтягивает назад, вплотную к нему.
Я уже хочу возмутиться, но получаю в затылок сонное “Спи, Валькирия”.
И Кирилл затихает. Буквально через полминуты я уже слышу его размеренное дыхание и спиной ощущаю мерное движение его грудной клетки. А потом и сама растворяюсь в забытье.
55
Мне тепло.
И тепло это струится по позвоночнику, разливается внизу живота и между ног. Мягкая, приятная волна, которая становится всё горячее.
Дышать становится тяжелее. Кожа начинает гореть, во рту сохнет. Я поджимаю колени и откидываю голову назад, а потом слышу стон, который меня и будит окончательно.
Мой собственный стон.
И мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что все эти ощущения мне совсем не приснились. Что моё тело действительно горит и плавится.
От прикосновений беззастенчивых мужских рук.
Когда марево сна слетает, и я полностью осознаю, что происходит, то испуганно дёргаюсь, пытаясь вырваться, но у меня это не получается, потому что Вяземский крепко удерживает меня, прижав к себе.
— Тише, Анжелика, — его шёпот в ухо запускает по моей коже мурашки, и я внезапно для себя самой притихаю, тяжело дыша. — Мы прервались вчера, и ты не кончила. Я хочу это исправить.
Я глубоко вдыхаю, когда его пальцы, до этого поглаживающие меня через пижамные штаны и трусики, ныряют под резинку и касаются моей разгорячённой влажной кожи.
— Стой… — сжимаю колени изо всех сил, ощущая, как по телу бегут волны электрической дрожи. — Ты… ты дал слово, что не тронешь меня.
— До утра не трону, Лика, — второй рукой, которую Вяземский просунул мне под плечи, он скользит по моей шее и кладёт ладонь на горло, запрокидывая мою голову затылком себе на грудь. — А уже утро.