Вяземский достаёт вибрирующий смартфон, бросает мне, что будет ждать после пар на парковке, а потом уходит, а я чувствую, как внутри появляется странный дискомфорт. Нет, это не то ощущение, которое меня ошеломило во время нашей с ним перепалки. Это другое. Что-то тревожное.
И тут я вспоминаю это “рифма”. Точно!
Тогда на приёме у Вяземских, когда я вышла проветриться на улицу и случайно услышала разговор — в нём упоминалось это слово.
“Рифма. Отнимем её и железный Феликс сломается. Отнять остальное будет проще простого”.
Мы прощаемся с Майей, так как звенит звонок на пару. Я иду по ступеням и на ходу достаю смартфон и захожу в интернет. Набираю слово “рифма” и “Феликс”. Фамилию его я не помню.
Сеть выдаёт мне несколько статей. “Рифма” — небольшая студия звукозаписи. В разных источниках пишут, что это увлечение бизнесмена Феликса Раевского, его детище, в которое он вкладывается душой и всё такое. Что раньше это была старая музыкальная школа, где ещё в царское время преподавала его прабабка, оперная певица Елена Раевская. А Феликс выкупил это здание, восстановил и создал там студию, в которой, кстати, “Тотем” записали несколько синглов. Ещё там есть небольшой музей его прабабки и малый концерный зал на сто человек, где проходят важные культурные камерные мероприятия, спонсируемые Раевским.
Что ж, а этот Раевский увлечённый человек. Видимо, история семьи для него настолько важна, что те двое, что замышляли что-то, решили пошатнуть его, отобрав студию.
Всяко ведь бывает. Есть люди, которые намертво прикипают душой к чему-то.
Но вопрос в другом. Нужно ли с этим что-то делать мне? Сказать Кириллу? Это не моя забота, а проблем может принести массу. Я не знаю ни этого Раевского, ни тех, кто собрался отнять у него студию. Но я прекрасно понимаю, что и те, и другие — опасные люди.
Я кладу телефон в карман и захожу в аудиторию. Преподаватель уже у кафедры, поэтому я тихо пробираюсь на своё место.
После двух пар я выхожу на улицу, плотно запахиваю куртку. Ветер уже несёт запахи зимы. Холодно.
Вяземский стоит у машины на парковке, куртка расстёгнута — словно ему совсем ни по чём ледяной ветер. Увидев меня, он убирает смартфон в карман и запускает с брелока машину.
В салоне тепло, и я чувствую, как приятно расслабляются мышцы. Кирилл выезжает на дорогу, и мы едем в сторону его дома.
— Если тебе нужно на праздник, то я могу и сама добраться или в общаге остаться, — говорю, пялясь в окно.
— Нет, я не пойду. Детские праздники мне малоинтересны.
— Детские праздники? — С недоумением поворачиваюсь к Вяземскому.
— Ну не то чтобы детские. Вряд ли там будет много детишек, но всё же. Младшей дочери Феликса исполняется десять лет, и будет её сольный концерт, а я не фанат, признаться. Нашу семью Пётр представят с женой — отец с мамой улетели в горы на три дня.
Внутри холодеет. В голове внезапно сползаются куски пугающего пазла.
— День рождения дочери? Со слов Александры я подумала, что юбилей у студии.
— Нет, Рифмой они в семье зовут мелкую. Вообще-то её зовут Римма, но малышка пишет обалденные стихи и песни, и Феликс даже студию так назвал в её честь. Младшая дочь у него от второй жены, которая умерла несколько лет назад, девочка особенная, но очень талантливая, и Феликс души в ней не чает. После смерти Светланы, которую он безумно любил, его волю к жизни только что и смогло вернуть — это малышка Рифма.
Он говорит, а я начинаю ощущать пульсацию в висках.
“Отнимем её и железный Феликс сломается…”
Эти ублюдки говорили не о студии, они говорили о девочке. О ребёнке!
— Кирилл, я думаю, малышка в опасности, — выдаю на выдохе, пока сердце пропускает удар, и Вяземский резко притормаживает и съезжает с дороги.
— Говори, — смотрит, серьёзно уставившись.
Я рассказываю ему всё, что слышала, что не хотела влезать, потому что не знаю, кто эти люди, что понятия не имела, что речь идёт о ребёнке.