— А давай.
Мы болтаем с ней о разном. Я рассказываю, что жила в деревне и умею стрелять из лука, Римма говорит мне про то, что любит слушать музыку и пишет стихи, о том, что ей часто снится мама, лица которой она почти не помнит, но точно знает, что это мама.
У меня сердце сжимается, когда я замечаю, что ей говорить тоже становится тяжело. Мне сложно сидеть и просто смотреть. Хочется броситься разгребать руками эти чертовы камни, но у меня ни сил нет, ни понимания, в какую сторону двигаться и какой камень можно смещать с места, а какой может обрушить наш маленький грот.
Римма замолкает и притихает, положив голову мне на грудь.
— Эй, малышка, а расскажи мне какой-нибудь свой стих? — пытаюсь как-то её расшевелить, только чтобы не засыпала.
— М-мм… — задумчиво тянет она. — Я написала один. Для мамы. Хотела ей рассказать, когда мы встретимся. Можно я расскажу тебе? Как репетиция. Мы весь с мамой скоро встретимся, не хочу допустить ошибки.
Ком в груди от её слов набухает и разрастается. Ну уж нет, детка, с мамой своей ты не скоро встретишься.
— Твоя мама соскучилась за тобой, я уверена, Римма, — говорю, крепче прижимая её к себе, — но не думаю, что она хотела бы увидеться так скоро. Так что давай какое-то другое стихотворение.
Римма начинает читать стих про море, а я тру свою ногу, которая мерзнет. И вдруг понимаю, что она мерзнет не потому что я неудобно её отсидела, а потому что по ней идёт поток воздуха.
— Подожди, зайка, — осторожно отодвигаю от себя девочку и ложусь на пол, пытаясь поймать носом поток свежего воздуха.
Да есть же!
Слабый, едва ощутимый, но сквозняк.
Я снова включаю фонарик на смартфоне и свечу туда. Осторожно, понемногу тяну на себя плоский обломок. Один, потом ещё кусочек. Облизываю палец и подношу к тому месту, откуда извлекла их — поток воздуха уже ощутимее.
— Римма, иди сюда, — говорю девочке. — Ложись рядом и дыши. Тут есть поток воздуха.
Она укладывается возле меня, и я обнимаю её своей курткой, потому что на девочке только тонкое праздничное платье.
Дыхание её начинает выравниваться, грудь вздымается плавнее и размереннее.
Уже лучше. Уже что-то, ведь так?
Скоро нас обязательно найдут, надо лишь только ждать.
А ещё мне приходит в голову, что неплохо было бы подать сигнал, наверное. Поэтому беру небольшой камешек и постукиваю то по полу под нами, то по поверхности нескольких больших обломков, пытаясь понять, откуда звук получается более гулким. Стучу то медленно, то настукиваю какую-нибудь мелодию, чтобы немного развлечь Римму и себя.
Не знаю, сколько времени проходит. Я теряю ориентир. Может, десять минут, а может и пара часов. Смартфон садится окончательно, и мы остаёмся с Риммой в темноте. Она держится стоически. Не хнычет и не жалуется. Только время от времени крепче сжимает мою руку и дышать начинает глубже и чаще, но потом снова успокаивается.
Когда сбоку раздаётся треск, я напрягаюсь. Последующая за ним тишина заставляет замереть, а потом я с ужасом обнаруживаю, что наш спасительный поток воздух исчез.
О, нет-нет! Только не это!
Но едва клубок паники начинает разбухать в груди, как в лицо мне ударяет куда более мощный поток свежего воздуха.
— Нашёл, — слышу тяжёлый, надорванный выдох облегчения. — Я тебя нашёл.
59
Я никогда и никого не была рада видеть настолько, как сейчас Вяземского. И тем более самого Вяземского.
Потому что именно он откопал нас из этой пыльной могилы. И именно его лицо я вижу в небольшую дыру на фоне тёмного неба.
— Ты цела? — в его голосе сквозит такое напряжение, что у меня внутри внезапно становится как-то очень тепло.
— Да. Римма со мной, она тоже в порядке, но сильно напугана.
— Поверь, Валькирия, даже я напуган.
— А ты?
— Что я?
— Цел в смысле?
— Да, — его голос звучит даже удивлённо. — Сейчас вас вытащат.
— Отойдите! — слышу окрик сзади. Похоже, Кирилл самовольничал и не слушал спасателей.