Через несколько минут проём уже становится шире — его разбирают трое профессиональных спасателей. Когда дыра становится уже достаточно широкой, я зову Римму.
— Давай полезай, зайка. Тебя вытащат.
Она немного не достаёт до края, и я опускаюсь на колени, чтобы она могла встать на них и дотянуться до выхода, где её подхватят спасатели.
— Держись, — перехватываю её за талию, когда девочка встаёт ногой на моё подставленное колено. Она лёгкая, но её сильно потряхивает.
И когда она уже тянет руки вверх, а спасатель ложится над дырой на живот и протягивает руки, мы слышим короткий тихий треск, потом недолгий скрип, и дальше я просто не думаю. Только действую.
Я дёргаю Римму обратно от отверстия и обнимаю, стараясь обхватить как можно сильнее, закрыть её собой как можно больше. Слышу крик спасателя, проваливающегося к нам, чувствую тупую боль сначала в спине, а потом в затылке.
И погружаюсь во тьму.
***
— Уверены?
Голос знакомый, но слышу я всё словно сквозь вату.
— Да. К нашему собственному удивлению, нет даже сотрясения. КТ в норме, доплер сосудов тоже, признаков аномальной электрической активности по результатам электроэнцефалографии мы не обнаружили. Ссадину на плече мы промыли и обработали. Несколько дней отдыха не помешают ей, но в целом переживать не о чём.
Сознание начинает проясняться. Я открываю глаза, которые неприятно режет слишком яркий свет.
Я в палате, на больничной койке.
Чуть дальше, у раковины стоит мужчина-врач с светло-зелёном медицинском костюме, а рядом с ним Кирилл.
— Надо же, — голос мой звучит хрипло. — Я думала, ты не любишь больницы.
И Вяземский, и врач оборачиваются и оба торопятся ко мне. Кирилл смотрит с тревогой, и это непривычное выражение на его лице снова вызывает у меня в груди странное тёплое облако.
Мне сложно признаваться самой себе в чувствах к нему.
Сложно.
Сложно признавать сам факт наличия этих самых чувств со знаком плюс в принципе.
Но что говорить, его забота, а это именно она, кажется чем-то настолько приятным, что я даже не помню, испытывала ли когда-нибудь вообще подобное.
— Как вы себя чувствуете, Анжелика? — врач внимательно смотрит на меня, а потом неприятно светит фонариком в глаза.
— Пить хочу.
— Конечно, — врач помогает мне сесть, внимательно наблюдая, потом подаёт бутылку с водой, из которой я с жадностью делаю несколько глотков.
Моё бедное горло, кажется, пересохло настолько, что вода впитывается уже по ходу, даже не доходя до желудка.
— Как Римма? — спрашиваю, подняв глаза на Кирилла. И, признаюсь, ответ мне услышать страшно.
— Она в порядке, — кивает Вяземский. — Исключительно благодаря тебе, Лика. Ты за сегодня спасла ей жизнь трижды.
— Трижды? — переспрашиваю, сомневаясь, правильно ли его поняла.
— Именно. Тот мудила за сценой не похитить её собирался.
— Мрази… — шепчу, поражённая до глубины души тем, что кто-то вот так может без зазрения совести убить ребёнка. — Но тут спорно, знаешь ли, потому что если бы не ты тогда… Да и вообще. Нашёл нас тоже ты.
Наши взгляды застывают друг на друге. Присутствие врача кажется далёким, словно его тут уже и физически нет. А то, что происходит у меня внутри в этот момент, сложно описать — жар, странная щекотка, от которой кровь к щекам приливать начинает, непривычный трепет.
Да и Вяземский какой-то словно сам не свой. Те же резкие красивые черты лица, тот же тёмный взгляд, но… есть в этом взгляде что-то… что-то непривычное, какая-то новая глубина. А тени, что залегли под глазами, показывают, насколько ему… не всё равно. По крайней мере именно так мне хочется думать.
— Поехали домой, — в голосе Кирилла слышится усталость, но вместе с нею и облегчение.
— Поехали, — глотаю улыбку и внезапно ощущаю какую-то неуместную робость.
Врач помогает мне встать с кровати. Просит сделать ещё несколько несложных тестов — поднять руки, пройти по линии, дотронуться одновременно до уха и носа, и тогда, удовлетворённо кивнув, отпускает с миром, наказав больше отдыхать ближайшие пару дней.