В такт сердцебиению начинает пульсировать и всё моё тело. Особенно живот и горячая плоть между ног. Я на выдохе прижимаюсь к нему, ощущая, как мои соски проходятся по его коже. Вся вибрировать внутри начинаю, словно заведённая. А поцелуи в шею вот-вот доведут мою кровь до кипения.
Кирилл берёт мою руку, что в нерешительности замерла у резинки его штанов и прижимает к своему твёрдому члену. Я обхватываю его пальцами через ткань и страстно желаю потрогать без неё. Ощутить эту пугающую силу в своих руках.
— Ты смелая как для целки, — его рокочущий шёпот сливается с шумом воды, что продолжает литься на нас сверху.
— Ты ведь раньше говорил, что мне нечего бояться.
— Верно, — отвечает удовлетворённо, прикусывая мочку моего уха.
— Тогда, может, снимешь их уже?
Не вижу, но скорее чувствую его усмешку, однако вслух он ничего не говорит, продолжая скользить руками по моему телу и ласкать языком шею и ухо, отчего я чувствую, как мои колени начинают подгибаться.
Но вдруг у меня появляется ощущение, что прежний огонь в нём притухает. Это заставляет растеряться. Ласки становятся неспешными, прикосновения размеренным, а потом и вовсе Кирилл крепко сжимает челюсти и отступает на шаг, оставляя за собой жгучий шлейф разочарования.
— Не здесь, — хрипло говорит он, качнув головой. — Я слишком сильно хотел тебя, Валькирия, чтобы вот так поиметь стоя в душе.
Я продолжаю стоять под водой, пока сам он стягивает намокшие штаны и боксеры, а потом оборачивает бёдра полотенцем. Я успеваю увидеть его крупный стоящий во всей готовности член, прежде чем Вяземский оборачивает свои бёдра полотенцем.
Второе, большое и мягкое, ложится мне на плечи, а шум воды стихает.
— Замёрзла? — Кирилл смотрит мне в глаза, приподняв подбородок указательным пальцем. То выражение, отдалённо напоминающее уязвимость, замещается огнём, от которого меня пробирает насквозь.
Я вдруг так чётко осознаю, что я в его руках, в абсолютном подчинении его воле и желаниям. Его прихотям и всему тому, что он захочет сделать со мной.
И также ясно я понимаю, что мне страшно. Что я могу ему доверять. Что я хочу его.
Я позволяю Кириллу увести меня в спальню, позволяю снять с себя полотенце, впитавшее влагу с кожи, и подтолкнуть к кровати.
Я даже не успеваю ничего возразить, прежде, чем он раздвигает мои колени и упирается взглядом между ними. Моя кожа тут же покрывается мурашками, когда я вижу, как его губы приоткрываются, а взгляд затягивает туманом.
— А теперь лежи смирно, Анжелика, и не смей дёрнуться, — отдаёт приказ и опускается на колени возле кровати.
А потом меня прошибает такими ощущениями, что сознание плыть начинает. Прикосновения его рук к моей плоти были головокружительно приятны, но когда сейчас он прижимает ртом и начинает водить языком, рамки моего восприятия начинают стираться.
Я дрожу, стону, извиваюсь, нарушая его распоряжение лежать смирно. Потому что иначе не могу. Не получается. Всё тело с ума сходит — каждый нерв, каждая клеточка. Чувствую, как он подключает пальцы, аккуратно растягивая меня внутри, задерживаю дыхание, пытаясь привыкнуть к этим ощущениям.
По спине пробегает холодок, когда я представляю, как будет ощущаться внутри его член, если я так остро чувствую наполнение от пальцев. Но Кирилл тут же заставляет выбросить эти мысли из головы, проделывая своим языком с моим клитором такое, отчего я задыхаюсь и выгибаюсь в спине, запустив пальцы в его густые влажные волосы.
— У меня полный рот твоей смазки, — удовлетворённо говорит Вяземский, оказываясь надо мной на вытянутых руках и глядя в глаза. — И она охуенная на вкус. Ты охуенная на вкус, моя Валькирия.
Я только моргаю на такую пошлость, не зная, что нужно ответить, но ощущаю, как пульсация внизу живота усиливается. Хочется сказать, чтобы заткнулся и оказался уже внутри, но, признаться, мне страшно. Я просто сглатываю и смотрю, как он устраивается между моих ног, встав на широко расставленные колени. Смотрю на его вздымающуюся в глубоком дыхании грудь, на идеальный фактурный пресс, на тёмную дорожку волос, идущую к паху.