— Варя…
— М?
— Давно я не видал у тебя такого счастливого лица.
Женщина улыбнулась.
— А я, Ваня, впервые себя счастливой и чувствую. С тех пор, как схоронили мы нашу Дарёнку. Добр ты был ко мне, грех худое слово молвить. А не было счастья. Терпение только.
Молния полыхнула в очередной раз, и в свете её полыхнули огнём глаза женщины.
— Не отдам я её, Ваня. Только через мой труп.
— Но…
— Я сказала.
Иван Иваныч поёжился. Он уже достаточно изучил за годы совместной жизни свою супругу, и когда она начинала говорить таким вот тоном… значит, точно — только через труп.
— И ты никому ничего не скажешь, — она подалась к нему. — Понял ли?
— Шила в мешке не утаить, — неуверенно возразил купец. — Узнают.
— А это смотря какой мешок, Ваня. Надо сделать так, чтобы не узнали. Думай.
Малышка, заботливо укрытая тонкой пуховой шалью, завозилась, зачмокала, смешно шевеля губками. Иван Иваныч смотрел на нежное личико, на длинные, нечеловечески длинные чёрные ресницы, и что-то в душе ворочалось, вызревало…
— Ладно, Варя, — он улыбнулся. — Что-нибудь придумаем.
…
Дождь барабанил по крыше монотонно и уныло, будто осенний. Да, здесь, на Тунгуске, такое случается нередко — в разгар лета вдруг надвинется откуда-то с Ледовитого океана холодная хмарь и мытарит душу день, два, три… Напоминает о скоротечности счастливых денёчков и, по большому счёту, всей жисть-жестянки.
— Ну ты чего, Степан Савельич? Совсем чего-то занедужил, я погляжу…
— Кха… кха… совсемей некуда…
Приказчик лежал в своей половине, за стенкой которой размещалась присутственная фактории — с прилавком, весами, мерными аршинами и прочим купеческим инвентарём, необходимым для торговли. Вид у него был весьма неважный — бледное, мучнистое лицо, синеватые губы… Лежал Степан Савельич лицом вниз, рядом с постелью стоял американский эмалированный таз — больного то и дело одолевали рвотные позывы.
— Мазь-то помогла маленько? — не зная, чем утешить занедужившего, Иван Иваныч ляпнул первое, что пришло в голову.
— Кха… какой помогла… во, глянь… — приказчик задрал рубаху, двигаясь с явным трудом. — На спине лежать невозможно…
Действительно, вид открылся ужасающий. За ночь центральная часть пятна вспухла и, по всему видать, готовилась превратиться в громадную язву, словно от глубокого ожога кипящим маслом.
— Хозяин, — на пороге возник Илюшка. — Беда, однако. Ласточка помирай совсем.
Полежаев тяжело вздохнул.
— Ладно… Ты полежи покуда, Степан Савельич. Сейчас я разберусь, чего там стряслось, и вернёмся к разговору. Должно, тебя в Красноярск отправлять придётся, а не то в Новосибирск.
Приказчик скривился.
— Чего там… скажи ещё — в Санкт-Петербург…
В конюшне терпко пахло лошадиным потом, кожаной сбруей и навозом. Ласточка лежала в своём деннике на боку, трудно дыша, и смотрела на вошедших людей полными горя глазами. Открытый бок — тот, которым больное животное старательно поворачивалось кверху — выглядел, точно после ожога кипящим маслом. Полежаев и тунгус переглянулись.
— Ведь это от той штуковины беда-то, Илюшка. Гляди-ка — вот тут висел «сидор», куда Степан Савельич находку-то упрятал. Вот, аккурат напротив места, где он висел, и ожог.
Илюшка побледнел.
— Моя-твоя тогда тоже штучка руками хватай! Проклятие Огды!
Полежаев в испуге вскинул к лицу ладони, принялся разглядывать. Да нет… вроде ничего незаметно…
— Наверное, оно не вдруг действует, то проклятие-то. Коли едва коснулся, так и ничего. Степан Савельич же сколько часов, почитай, на горбе свой «сидор» тащил, покуда из завала выбрались. И Ласточка всю остатнюю дорогу. Ну вот и…
Лошадь тихо, жалобно застонала.
— Ладно… — Иван Иваныч тяжело вздохнул. — Придётся пристрелить нашу Ласточку. Чего зря мучить животину…
— Придётся, — раздался позади голос Охчена. — Твоя тоже, однако.
Купец обернулся. Второй тунгус стоял в проходе, держа «трёхлинейку» уверенно и небрежно, как и положено опытному таёжному охотнику. Чёрный зрачок винтовочного дула гипнотически смотрел Полежаеву прямо в лицо.
— Это за что ж так, Охчен?
— Ты купес. Купес денги всё продаст, однако. Маленькая Огды тоже. Мучить будут, железка колоть.
Лицо купчины отвердело.
— А коли побожусь, что не продам?
— Твоя обмани. Купес потому что.
— Меня тоже пристрелишь, Охчен?
Варвара, возникшая в конюшне неслышно и незаметно, держала в обеих руках мужнин «маузер» — левая кисть на запястье правой, указательный палец на спусковом крючке.