— Опусти винтовку, Охчен. Поговорить надо.
Тунгус заколебался. Попробовать резко развернуться если — так не успеть, шальная баба пальнёт первой. Да тут обоих с Илюшкой и повалит, пожалуй — видал уже Охчен, как стреляет эта дьявольская машинка. Десять пуль одна за другой, и затвор передёргивать не надо.
— Так с чего ты решил, что продаст Иван Иваныч нашу Бяшу?
Глаза тунгуса сверкнули.
— Руски купес все такой. Может быть добрый человек, хороши человек, да. Как золото увидал — сё, нету человек. Волк два нога остаётся. Кто слабый — один червонес хватай, кто шибко сильный — много червонес. Когда много-много червонес, селый куча, руски не устоит никто.
— А теперь послушай, чего я скажу, Охчен, — заговорила Варвара звенящим, как струна голосом. — Бяшу я никому не отдам. Ни вам, неумытым, ни учёным из Петербурга — никому в целом свете, понятно?!
Пауза.
— Ну, допустим, улучите вы время, подстережёте Иван Иваныча, да и меня пристрелите. А что дальше? Вы же, неумытые, Бяшку-то не сохраните! Помрёт же она у вас, дураков! Вы ж неженатые оба покуда! А ежели б и нашли, приспособили для такого дела какую вашу тунгуску — так всё равно шила в мешке не утаить! Молва пойдёт по тайге, и всё, пиши пропало! Эх, и дурни же вы…
Страстная речь Варвары Кузьминишны возымела действие — Охчен опустил винтовку дулом вниз, Илюшка и вовсе стоял потупившись.
— Чего твоя-моя сё «бяшка» да «бяшка»… Огды, однако!
— Ну для вас, может, и Огды, — женщина чуть улыбнулась. — А для меня Бяша. Покуда не вырастет, по крайности. А там уж, как сама захочет зваться.
Пауза.
— А за Иван Иваныча не беспокойтесь, — тоном ниже сказала Варвара. — Не продаст он. Уж я о том позабочусь.
Пауза.
— А вот вам… вам-то самим верить можно? А ну как сболтнёте где? Чего я, не знаю вашего брата — чуть водки выпил, и пошёл языком чесать…
Тунгусы удивлённо переглянулись. Действительно, проблема оборачивалась обратной стороной.
— Моя — могила! — Илюшка перекрестился. Подумав, перекрестился ещё раз, для надёжности.
— Мой будет молчать, как тайга, — Охчен разрядил винтовку. — Вана Ваныч, твоя моя не сердиса. Хороши ты человек, однако Огды важнее.
— Ладно… — Полежаев чуть улыбнулся. — Проехали.
…
Ликующее летнее солнце заливало окрестности потоками яркого огня, в каждой капельке искрился, переливался крохотный алмазик. Непогода оставила наконец Ванавару в покое, возвратив под законную власть короткого, но жаркого лета.
Полежаев глубоко вдохнул напоённый пряными таёжными ароматами воздух. Вот уже двенадцать лет он на этой фактории. Ей и название-то дали таёжные тунгусы, по-русски едва лопочущие, по именам хозяина да хозяйки — «Ваня-Варя». Вообще-то основал сию факторию отец, тоже Иван Иваныч и тоже, разумеется, Полежаев. Только сам тут не жил, а сразу почти поставил хозяйствовать сына — вот как женил, так и поставил. Варя тогда ведь ещё совсем девчонкой была, шестнадцать годков, а не побоялась за ним в глухую тайгу ехать… И вопросы с завозом отец решал только первый год, а там и эту ношу переложил на сыновьи плечи. Свёл с нужными людьми да и в сторону отвалил. И правильно сделал, кстати. Потому как навидался Полежаев таких акционерных обществ, «Пупкин и сын», где сынок вместо приказчика у папаши. А как не станет Пупкина-старшего, так всё акционерное общество коту под хвост. Потому как одно дело приказчик в лавке, и совсем другое — полновластный хозяин, перед самим собой ответственный… Вот Степан Савельич куда как не глуп, а потянул бы разве всё дело?
При мысли о приказчике купец помрачнел. М-да-с… крепко достала болячка Степана Савельича. Надо навестить его прямо сейчас, что ли, добрым словом поддержать и вообще…
В половине Голуба пахло тленом. Тот, у кого на глазах умирал человек, запомнит этот запах смерти, и ни с чем не спутает.
— Привет, Степан Савельич, — негромко поздоровался вошедший.
Приказчик повёл мутными глазами на звук. Лежал он по-прежнему на животе, дышал тяжело, с хрипом. Чудовищный ожог на спине не только не заживал — язва уже проникла до хребта.
— Помираю… я… Иван…
— Ну-ну, пòлно…
— Слушай… раз… говорю… пока… могу ещё…
Пауза.
— Где… та штуковина… чёртова?
— Охчен закопал.
— Ему… ничего?
— Так осторожничали мы, Степан Савельич. «Сидор» твой как есть на длинном шесте подцепили, донесли до ямы, руками не касаясь.
— А… ну тогда… хорошо…
Больной сделал позыв к рвоте.
— Вот… желудок… пустой… а тошнит…
Пауза.
— Сказать… тебе… чего… там случилось?