Серебристая фигурка с длиннейшими ногами, голыми до самого паха, топая копытцами, спускалась по пандусу.
— Бяша… — Дарёна почувствовала дикий прилив радости. — Бяша!!! Уииии!!!
Девушка рванулась к сводной сестричке, но пробежать успела лишь четверть дистанции. Три остальные четверти одолела сама Бяшка. Разве могут сравниться кочерги, удобные разве что для копания заступом огорода, с настоящими ногами богини?
— Бяша…
— Дарёнка…
Человеческая девушка уткнулась богине лицом под грудь — выше просто не доставала — и девушка нечеловеческая прижимала сестрёнку к себе, гладя и гладя по голове.
Из ворот заимки уже высыпали обитатели, и бросив стадо на произвол судьбы, от леса мчался во весь опор Ванятка Третий, сводный братец богини Огды.
— Бяшка!!!
— Ванятка!
И только тут Дарёна заметила стоящие на пандусе ещё две фигуры — одна рослая, пожалуй, даже ещё и чуть повыше Бяши, и одна не очень, даже пониже самой Дарёнки, тоненькая и хрупкая.
— Нравятся? — улыбнулась Бяшка. — Вот это муж мой, звать Энро, — имя вообще-то прозвучало не совсем так, но Дарёна услышала «Энро», — а это дочура, Уайра.
— Варя? — заморгала девушка.
— Да нет такого имени там у нас, — засмеялась Бяшка. — Это самое похожее, потому и взято!
…
Сапоги были новенькие, почти не ношеные. Да, специально надел в поход на эту чёртову Чёртову заимку новые сапоги начальник экспедиции, поскольку начальник в сапогах, подвязанных верёвочкой, это совсем уже жалкое и непритязательное зрелище.
Пень на дне кратера поставил жирную точку. То есть, конечно, научно-поисковая экспедиция формально продолжает работать, но сути это не меняет. Пень в главном кратере — это точка, крах всех надежд. Трое энтузиастов уже покинули лагерь, даже не попрощавшись, и можно было не сомневаться, что слаженный творческий коллектив в самое ближайшее время расползётся по швам. Нет, Кулик не винил их ни в чём, и зла на дезертиров не держал. Никто не выдержит, когда вместо радужных надежд из грязи вылезает гнилой пенёк.
Вот только надежда умирает последней. Нет-нет, на ямы в болоте никаких надежд учёный более не возлагал. Последняя зацепка — эта чёртова Чёртова заимка.
Как наяву встало перед глазами — круг, очерченный объективом сверхточного теодолита, риски и цифры шкалы. И на фоне закатного неба длинноногая, невероятно длинноногая фигурка нечеловека.
И розовое сияние сплющенного по вертикали эллипсоида, звёздного корабля, прибывшего забрать чудом уцелевшего члена экипажа того корабля, другого. Взорвавшегося над тайгой в далёком, уже так далёком отсюда одна тысяча девятьсят восьмом году. Только так и никак иначе.
Леонид Алексеевич шёл и шёл, размеренно и неторопливо, с каждым шагом приближаясь к окончательной и полной разгадке тайны. Да, сегодня вновь придётся ночевать в тайге… то есть, будь он помоложе, наверное, стоило бы попробовать дойти за одни сутки, дни сейчас длиннее некуда, да и ночью можно идти при известной осторожности… нет, неверно. Незачем являться затемно, когда с хозяевами той чёртовой Чёртовой заимки предстоит весьма серьёзный разговор.
Учёный плотно сжал губы. Завтра. Завтра тайна получит свою разгадку. Только так и никак иначе.
…
— … А ну ещё! Поддай парку, па!
Иван Иваныч вовсю орудовал вениками, охаживая дочуру, разместившуюся по диагонали на банном полке. Не совсем разместившуюся, впрочем — копытца свешивались за край даже при таком расположении.
— А и здоровущая ты у нас наросла, Бяшенька! — Варвара Кузьминишна, похожая сейчас на русалку — голая и волосы распущены до ягодиц — намыливала мочалку.
— Так я же предупреждала, ма, — Бяшка перевернулась, подставляя отцу живот. — Я ещё когда сказала — огого какая Огдища вам всем будет!
Все трое разом расхохотались.
Попариться в баньке, это была целиком Бяшкина идея. Нет-нет, у них там насчёт помыться без вопросов, всё есть, ну то есть абсолютно всё — от вихревого душа до пузырчатого бассейна. Вот только такой баньки, как на заимке нет. Совсем нету. На всей планете. И, если откровенно, разве в баню ходят только для смывания грязи?
— Только пусть папа меня моет! — богиня Огды встала во весь рост. — Не забыл, как мыть дочуру-найдёныша?
Полежаев мылил тугое, как литая резина тело дочуры, и сердце его плавилось от счастья. Вот же, как бывает на свете, кому расскажи, ведь ни за что не поверят…