— Но ты же подумал? Ты подумал, что мне здесь плохо. А в степи было бы хорошо бегать. Папа, а что такое «степь»?
Иван Иваныч поймал взгляд супруги. Вот это даааа…
— Бяша… Бяша, скажи — как ты слышишь непроизнесённые слова?
— Нууу… как-как, откуда я знаю? Просто слышу и всё. Как будто сухие листья шелестят в голове.
— Гхм… и давно?
— Неа… Сперва просто было понятно, когда ты огорчаешься. Или мама, или дядя Охчен, или Илюшка. Или сердишься, или радуешься. Потом… потом в голове стало шуршать, когда ты думаешь, или мама, или дядя Охчен, или Илюшка. Потом шуршание стало складываться в слова, и всё стало понятно. Пап, а ты разве ничего такого не слышишь?
Только не врать, внезапно понял Полежаев. И раньше-то не врал Бяшеньке, но сейчас, коли так всё обернулось — отвечать, как самому Господу Богу на исповеди. Всегда и беспременно. Тем более бесполезно пытаться соврать.
— Нет, доча. Ни я, ни мама, ни Охчен с Илюшкой ничего такого не слышим. Глухие мы к течению мыслей. Как все люди.
— Все-все? — изумилась девочка. Изумление в глазищах сменил испуг, затем острая жалость. — Ой… я ведь сама должна была догадаться… Бедные вы! — и она принялась гладить папу-маму по головам.
— Ну-ну… — Иван Иваныч прижал к себе гибкое тельце, ощущая, как затопляет его по самую макушку щемящее, горячее счастье. — Чего уж так-то бедные… Вон лошадь, к примеру, никакого иного цвета не видит, кроме зелёного — разве от того бедная она?
— А нет разве? На лошадь всякий может сесть, и поехать, не спрашивая, хочет она куда-то идти или нет!
Первой прыснула смехом Варвара. Секунда — и все трое расхохотались.
— Ладно, балаболы, вы домываться-то будете или как? — женщина окатила тесную парочку жбаном тёплой воды. — Вот вам!
…
— … Ммм… вкусно… Ма, а ещё сметана есть?
— Есть, есть. Вон, возьми крайнюю крынку. Слева, да.
Семейство Полежаевых, а равно и сопутствующие лица отдыхали после бани в избе — на свежем воздухе мошкара донимала. Бяшка, сияющая чистотой, гладко причёсанная, уплетала морковку за морковкой, макая в сметану, и блюдо, заполненное корнеплодами, уверенно пустело. Небесная девочка совершенно не ела мяса, а также и рыбы, зато овощи — только давай. Лопала всё, и капусту, и лук, и свеклу и картошку — причём последнюю предпочитала кушать сырой, прямо со шкуркой, едва отмыв от земли. Где-нибудь в средней полосе России эта особенность, пожалуй, и привела бы к немалой экономии — огород есть, кушай на здоровье сколько влезет. Но вот здесь, на Тунгуске… Выручала морковь, высеваемая на южном склоне чувала. Морковка была любимейшим лакомством грозной огненной богини Огды, и есть её она могла с утра до ночи. Больше, чем морковку, девочка любила разве что привозные яблоки. Да ещё ревень, пожалуй, росший вдоль южной завалинки. Ну и молочко-сметанку грозная богиня вполне себе уважала, а как же… И, разумеется, с аппетитом кушала хлеб. Если присовокупить к сему таёжные ягоды, коих вокруг было немеряно-несчитано, то в принципе проблема пропитания небесного найдёныша остро не стояла. Правда, поначалу Варвара Кузьминишна здорово опасалась, не съела бы девочка чего-нибудь этакого… мухомор, скажем. Однако всё обошлось, и даже завидев Бяшу, спокойно жующую берёзовые листья или папоротник, жена уже не впадала в панику, как спервоначалу.
— Хорошо, однако, — Илюшка, раскрасневшийся после бани (оба тунгуса мылись после семейства) шумно прихлёбывал чай, аппетитно хрустя кусками рафинада. — Хорошо, да.
— Жалко, что скоро опять зима, — вздохнула Бяшка. — Вот бы всегда было лето, да? Дядя Илюшка?
— Не знай, не знай… — усомнился тунгус. — Совсем зимы нету, зимняя дорога нету. Болото станет кругом, однако, гнус зажрёт совсем-совсем.
— Ну тут ты не прав, положим, — хмыкнул Полежаев. — Есть на Земле много таких мест, где круглый год тепло. И даже жарко. И ничего, болот там меньше нашего, да и намного меньше. Болота, Илюшка, это как раз от вечной мерзлоты. Она талую воду вглубь земли не пускает. Кстати, и гнуса в жарких краях много меньше, а то и вовсе нету.
— Ну, Вана Ваныч, твоя учёный человек, однако, — Илюшка налил себе ещё чаю. — Твоя книжки читай, сё знай!
— Моя жениться надумал, Вана Ваныч, — внезапно сообщил Охчен, по обыкновению, отмалчивавшийся в своём уютном углу.
— Гхм… — от неожиданности Полежаев поперхнулся чаем. — Ну… ну что ж… Уходишь от нас, стало быть?
— Вопрос, однако, — тунгус вздохнул. — Охчен уходи если — совсем никто тута остался. Огород копай, скот паси, сено коси — кто? На фактория за товар ходи, надо два человек. Вана Ваныч с Илюшка ходи, Вара с Огды совсем одни оставайся. Опасно.