— Так на ключ можно сходить, в бочаг, эка — всего две сотни шагов! Зимой много ли воды-то надо? Это летом огород…
— Во! Все вы, бабы, так и рассуждаете! А мне, может, жалко, чтобы ты вёдра по морозу на коромысле таскала!
Полежаев махнул рукой.
— Илюшка! Давай!
Илюшка, пребывавший в доме, очевидно, услышал команду — вал ветряка, доселе вертевшийся легко и свободно, начал вращаться с явной натугой, лопасти-корыта замедлили свой бег по кругу. В шланге, тянущемуся из подпола к водогрейной огородной бочке, установленной на солнцепёке — здоровенная самодельная кадушка, вёдер на шестьдесят — забулькало, и спустя недолгое время в бочку полилась вода. Тут Варвара приметила, что и бочка претерпела некоторые изменения — сбоку был вбит кран, навроде как в пивной бочонок, и шланг, на тот кран насаженный, тянулся куда-то за забор, в сторону огорода.
— Вот так, Варя, — Полежаев сиял, будто в кадушку полилось чистое золото. — А то что такое, воду из колодца в бочку таскай, да потом лейками на огород…
— А скажи-ка, Ванечка, — Варвара говорила сейчас задушевно-тихим голосом, ковыряя пальчиком толстую стальную проволоку, стягивающую планки самодельной бочки-водогрейки за отсутствием кованых обручей, — во сколько нам стало немецкое чудо техники сие? В рублях, м-м?
Полежаев помрачнел.
— Слушай, мать! А для нас? А для души?
…
Шарок и Шлейка, охотничьи лайки, ввиду временного безделья исполнявшие обязанности сторожей, коротко пролаяли и затихли, из чего можно было уверенно заключить — едет свой, но везёт чужого. На обитателей заимки умные собаки не лаяли вовсе, тогда как на незваных чужаков — а таковые время от времени всё же сюда забредали — лаяли безостановочно, для пущей безопасности укрывшись за углом строения.
— Никак Охчен возвращается, — Иван Иваныч, отложив починяемую упряжь, встал. — С невестой, должно. Пойдём, встретим.
Кони настороженно прядали ушами, вступая на двор, словно чуяли — непросто тут, ой, как непросто… Охчен ехал впереди, на гнедом мохнатом жеребце якутской породы, за ним следовала совсем ещё молодая женщина, тунгуска, одетая по-походному — капор, сапожки-торбасы, распашной кафтан без лишних украшений и замшевый кожаный нагрудник. На лице молодайки, по-тунгусски невозмутимом, трудно было прочесть гамму эмоций, по всему, таки обуревавших девушку. Вертевшийся на крыше ветряк также, похоже, впечатлил гостью.
— Привет, Вана Ваныч! От, знакомься — Асикай, дочь Гугдауля. Моя жена теперь, однако.
— Привет тебе, дочь Гугдауля, — приветливо улыбнулся в бороду Полежаев, давно усвоивший, что по тунгусским обычаям называть малознакомого человека прямо по имени неприлично, всё равно как у русских «тыкать» — Проходите оба, будьте как дома.
Возникла небольшая суета — подошедший Илюшка переговаривался с сородичами, обменивались таёжными новостями, то-сё… Иван Иваныч с удовлетворением отметил, что понимает в разговоре если не всё, то суть. Всё-таки здорово продвинулся с того времени в изучении тунгусской речи. К беседе ненавязчиво подключилась подошедшая Варвара Кузьминишна, да и сам Полежаев удачно ввернул словцо-другое. Молодайка, по всему видать, оттаяла, заулыбалась, настороженность из глаз испарилась… почти.
Всё шло нормально, покуда гостью не препроводили в хозяйскую избу. Бяшка, срочно одетая Варварой в нарядную кофточку и короткие вельветовые штанишки — штаны, это огромная жертва и подвиг, между прочим — сидела на нетопленой печке и непринуждённо болтала длиннейшими ногами, увенчанными копытцами.
— Огды! — молодая тунгуска рухнула носом в пол… ну то есть пала ниц, как и положено при виде божества. — Оооо!
— Да, я такая, — без тени стеснения заявила девочка, соскакивая на пол — только копытца стукнули. — Это я ещё маленькая, а как вырасту — огого себе Огдища вам всем будет!
— Бяшка! — Варвара, не сдержавшись, всплеснула руками и захохотала.
И словно прорвало какую-то невидимую плотину. Смеялись все. Хохотал Иван Иваныч, вытирая слёзы, хохотала Варвара, сгибаясь от смеха, и лица тунгусов утратили всегдашнюю невозмутимость.
«Я смогу, папа. Не бойтесь никто. Я смогу»
…
— Вот… В ней меня и нашли…
Бяшка осторожно провела пальчиком по гладкому боку колыбели, в закрытом виде, как и обычно, имевшей вид огромной овальной жемчужины. При касании в глубине капсулы вспыхнули огоньки, заплясали, побежали огненные строчки неведомых символов. Молодая тунгуска с благоговением и восторгом рассматривала небесное чудо.