Медведь заревел пуще прежнего, размахивая лапами с растопыренными когтями.
— Ну ты меня доведёшь, гляди, — возмущённо продолжила Бяшка, — Вон как возьму у мамки пистолет… видал, какой пистолетище? Да как пальну тебе в лоб, чтобы для ума! А ну уходи! Уходи сейчас же, кому сказала?!
Рявкнув ещё разок, топтыгин осел на все четыре лапы, повернулся и с достоинством удалился, неспешно виляя толстым задом. И только тут Варвара, трясущейся рукой державшая зверюгу на прицеле, обрела дар речи.
— Б…Бяша… ды… оченька…
— Вы чего? — Бяшка оглянулась. — Сильно испугались, да? Он же не хотел вас есть, он просто прогнать хотел!
Асикай, сидевшая доселе на корточках тише мыши, вдруг бухнулась ниц и забормотала по-тунгусски.
— Во… заморгала Бяша, — опять на меня молится… Ма, ну скажи же!
Вместо ответа Варвара судорожно прижала девочку к себе.
— Ма… — Бяшка виновато улыбнулась, — а я, если честно, сама напугалась…
…
— … И что теперь делать?
Иван Иваныч лежал на спине, заложив руки за голову. Варвара Кузьминишна притулилась к мужниному боку, положив голову ему на плечо.
— Косолапого этого мы стрелим, — заверил Полежаев. — Завтра же с Охченом займёмся. Не надобно нам тут таких соседей.
— Этого стрелите — другой придёт. Медведь зверь вольный, куда хочет, туда и шастает.
— Ну и другого стрелим. Пусть приходят, нам мясо и шкуры медвежьи сгодятся.
Иван Иваныч уже чувствовал, что несёт ерунду. «Пусть приходят», ага… ладно, этот был сытый, перекормленный. Не стал связываться, не тронул отчаянную Бяшку. А другие?
— Чушь ты городишь, Ваня, — Варвара вздохнула. — И охрану нам выделить не получится. Ежели за каждым грибом да ягодкой со стражей ходить — работать кому когда?
Её глаза в темноте блеснули.
— Ты вот что, Ваня… ты добудь-ка нам оружье подходящее. И мне, и Асикай, и Бяшеньке.
— Я ж тебе выдал «кольта». Чем не оружье? Пули здоровенные, да с надрезами — шарашит не хуже тульского ружья…
— Ты придуриваешься, что ли, Ваня, я не пойму? — рассердилась наконец Варвара Кузьминишна, отстраняясь. — Я тебе о деле, а ты… Как по-твоему, можно с пистолем на медведя идти? Винтовки нужны. Настоящие.
— Гхм… — кашлянул Полежаев. — И что, вы с ними по грибы да по ягоды ходить начнёте? Огород на склоне копать, сено ворошить? Трёхлинейка вещь тяжёлая, для любой работы сильно несподручная. Ну ладно, вы бабы взрослые, а Бяша?
— А ты добудь не шибко тяжёлые. Карабины казацкие.
— Гхм… — вновь кашлянул купец. — А что… а ведь дело говоришь. Только те карабины из России надобно нарочно выписывать. На факториях я их и не видал ни разу. Тунгусам да чалдонам трёхлинейки-драгунки привычны уже, ничего другого они не просят, ну вот и не возят другого-то… Специальный заказ по нашим-то местам — в здоровые деньги влетит. Похлеще немецкого насоса, пожалуй.
— Думай. Ты муж мне. Глава семейства, или не права я?
— Глава, глава, — негромко засмеялся Иван Иваныч, обнимая супругу. — Ладно, дай подумать. Решим вопрос, обещаю.
Он ухмыльнулся в бороду.
— А охальника вашего мы таки стрелим с Охченом. Завтра ж займёмся. Ишь чего удумал — на нашу Бяшу лапами махать!
…
— А-а, Иван Иваныч, дорогой! Какими судьбами!
Дормидонт Панкратьич Заварзин, хозяин фактории, расположенной на реке Чуне и ближайшей, если брать к северу, от укрытой в тайге полежаевской заимки, всем своим обликом излучал радушие и гостеприимство — в особенности обширнейшим животом.
— Привет, привет, Дормидонт Панкратьич, — Полежаев улыбался соответственно. То есть столь же широко и радостно. Вежливость, как известно, первейшая подмога в торговых делах. — Всё толстеешь, как погляжу?
— Ой, и не говори, — купец сокрушённо поглядел в зеркало, прибитое на стене. — Надо, надо останавливать это дело, нутром чую. Так разве ж с моей Манефой получится? С утра пышки, в обед пирожки, на ужин ватрушки…
— Вон англичане, бают, верное средство от излишней толстоты изобрели. Бегают по утрам, понимаешь ли. Вот прямо перед завтраком, по три мили. Оттого все худые, как палка.
— Бегать?! — весело изумился Дормидонт. — Ну ты даёшь, Иван Иваныч! Где ж это видано, чтобы честный российский купец пешком бегал? Нет уж, я лучше от грудной жабы смерть приму, нежели такой-то позор!
Посмеялись.
— Вот, глянь-ка, Дормидонт Панкратьич, чего я привёз, — сочтя прелюдию состоявшейся, Полежаев перешёл непосредственно к делам. — Илюшка!
Подскочивший тунгус принялся раскладывать на прилавке добытые шкурки. Меха, прямо скажем, не впечатляли — одна чернобурая лиса, несколько обыкновенных, рыжих, пара-тройка соболей, куницы… Отдельно легла обширная медвежья шкура.