— Не убежал?
— Не… погоди, па, я сама поправлю…
Полежаев вздохнул. Марс, это было свято. Что-что, а Марс девочка могла разглядывать хоть ночь напролёт.
Оторвавшись наконец от окуляра, Бяша произнесла задумчиво.
— А вдруг они живы?
От неожиданности Иван Иваныч не нашёлся, чего ответить.
— Ведь у меня же должны быть бабушки и дедушки, — глаза Бяшки сухо блестели в темноте. — Две бабушки и два дедушки. Разве нет?
— Разве да.
Пауза.
— И ещё могут быть братья и сёстры. И дяди, и тёти ещё. Правда же?
— Да, Бяша, — ответил без улыбки купец.
Долгая пауза.
— Может быть, они сейчас смотрят на нас оттуда, — тычок рукой в сторону Марса, — и не знают, что я жива.
Она вскинула глаза на отца.
— А может… может они не верят, что я умерла. Ищут меня, ищут. И не могут найти.
Иван Иваныч помолчал.
— Если б я мог, Бяша, сделать так, чтобы ты вернулась к своей родне… Всё бы отдал. Но я не знаю, как…
— Спасибо тебе, папа, — девочка теперь говорила странным, вибрирующим и клекочущим голосом, не подделываясь, как обычно, под человечью речь. — Не отдали вы меня тогда злым учёным, и вот я с вами. И счастлива. А так бы сидела в клетке. И меня бы изучали. Голую бы смотрели и щупали злые люди. Иголками кололи.
Полежаев судорожно прижал к себе тоненькое тельце девочки.
— Бяша…
— Пойдём домой, па… Поздно уже совсем.
…
— Ты чего не спишь?
Варвара, кутаясь в шаль, с тревогой смотрела на мужа. Иван Иваныч сидел на лавке, накинув на плечи тужурку, и невидящим, потусторонним взглядом смотрел в окошко.
— Слышь, мать… где у нас водка была?
— Да что с тобой, Ваня?!
Полежаев помолчал.
— Вот думаю я, Варя… Так ли правы мы были тогда, не отдав Бяшу?
Варвара Кузьминишна опустилась на лавку.
— Вот как…
— Да, да, да! Ну что ты так смотришь?! Ну вот схоронили мы её ото всех тут, в глухомани… ладно. Пока маленькая — ладно. А как вырастет?
Он чуть подался к жене.
— Ведь ей же к СВОИМ надо, Варя. Может, учёные-то люди и нашли бы выход? Сигнал там подали по радио… ну, я не знаю… А мы? Чем мы ей в таком деле сможем помочь?
Иван Иваныч судорожно вздохнул.
— Ну хорошо, золотишка ещё на четверть века всяко хватит… ну пусть на тридцать годков. Не знаю, сколь там они у себя живут, однако будет ей через тридцать лет чуть поболее, нежели тебе вот сейчас. Вполне ещё молодая будет наша Бяша. А мы с тобой уже старые будем, Варя. И Охчен с Илюшкой. И что дальше? Кто её сохранит?
Долгая пауза.
— Ты ж у меня не неграмотная баба деревенская, Варя. «Мцыри» Лермонтова читала? Ну вот… тут то же самое выходит, как ни крути. И бежать ей некуда… И выхода я не вижу.
Варвара Кузьминишна тихо, беззвучно заплакала.
— Значит, всё…
— Что «всё»?
— Сдаться готов ты, Ваня. Готов, готов, не отрицай. Ключевое слово тобой произнесено: «может, зря мы Бяшу не отдали»…
Полежаев помолчал.
— Нет, мать… Не сдамся. До самого конца пойду. Вырастет Бяшка, пусть дальше сама решает — выйти ей к опчеству или продолжать в тайге хорониться. Решит хорониться, ждать своих прилёта или что там — буду кормить, покуда последний грош не выйдет.
Он чуть улыбнулся в бороду, слабо и виновато.
— А за минуту слабости прости меня. Тяжко мне, Варя. От мыслей тяжко.
Она улыбнулась ответно.
— Так не дам же я тебе водки, Ванечка. При таких мыслях тебе водки нужно сторониться, как огня. Ещё хуже будет.
— Ну и не давай, подумаешь!
— Ну и не дам!
И они разом рассмеялись. Клин клином вышибают. Смех — лучшее лекарство от тоски и тревоги.
Сзади раздался шорох. Оба супруга обернулись на звук, как по команде. В дверном проёме стояла Бяшка, в своей непременной коротенькой рубашонке.
— Бяша?! Ты-то чего не спишь?!
— Па… ма… вы забыли, что я всё слышу. Всё-всё, что думаете.
Девочка вдруг улыбнулась, светло и чисто.
— Вы меня любите. Остальное образуется. Правда-правда! Или вы не верите богине Огды?!
На сей раз рассмеялись все трое.
…
Мокрый снег летел так густо, что не видно было строений на другой стороне двора. Ранние октябрьские сумерки копились исподволь, кусочек за кусочком съедая и без того серый, ненастный день.
— Ххы! — ввалившийся в избу Илюшка отряхнулся, как мокрый пёс, — Шибко плохая погода, однако.