«Плохая», а не «плохой», подметил про себя Полежаев, починявший хомут, сидя на лавке. Помалу всё правильней говорить стали, и Илюшка, и Охчен, и Асикай даже. Небось обитали бы в стойбище где-нибудь, так до старости толком говорить и не выучились… А тут само собой выходит. Потому как богиня Огды, хоть и научилась тунгусскому языку, всё ж пользуется в обиходе русской речью…
— Да, разыгралась погодка… Илюша, ты скотину накормил?
— Дак, Вана Ваныч! Сено коровам дал, лошадям дал, однако, — тунгус присел у печки, протянул руки к огню.
— Молодец, — Полежаев отложил готовый хомут. — Бяша, ты что читаешь в такой темноте? Иди сюда, к свету.
— Да ай, папа! Мне тут лучше.
— Да где же лучше, там и букв-то не видно…
— Ещё как видно! А там у печки мне огонь глаза слепит.
Уже в который раз Полежаев удивился. Нет… что-то тут не так… ну-ка, погоди…
Встав с лавки, он прикрыл зев русской печи стоявшей на полу железной заслонкой. В доме враз воцарился сумрак, нарушаемый лишь керосиновой лампой-семилинейкой да огоньком негасимой лампады в углу.
— А так? Так тебе буквы видно?
— Ну а чего? Видно, конечно…
Помедлив, Иван Иваныч дунул в лампу, огонь на фитиле погас. Теперь, на человечий взгляд, света в доме было только-только достаточно, чтобы не натыкаться на мебель и стены.
— А так?
— Нууу… так хуже, конечно. Но всё равно видно. Па, ты чего, меня испытывать решил, что ли?
— Погоди, доча… — купец подошёл к иконостасу, перекрестившись, задул и лампаду. В доме воцарилась ночная тьма.
— А так?
— Да всё равно же видно, папа! Вон заслонка у печи светится, на всю избу сияет. И у тебя глаза горят, и у Илюшки.
Полежаев потряс головой. Воистину — век живи, век учись…
— Я и утюг мамин вижу, когда горячий, и сковородку, и чугунок с кипятком, — Бяша шумно захлопнула книгу, которую читала. — И даже печка светится, если сильно-сильно натопить.
Дверь распахнулась, и из сеней, держа в обоих руках по ведру молока, а в зубах маленькую шахтёрскую масляную лампадку — чтобы освещать себе путь из хлева, через сени до избы — вошла Варвара. Поставила удой на лавку у стола, вынула изо рта дужку светильника.
— Вы чего это в темноте-то сидите?
— Слышь, мать, — обернулся к ней Полежаев, — наша Бяша, оказывается, в темноте свободно видит. Тепло даже видит, вот так вот.
— Здра-асьте! — всплеснула руками Варвара Кузьминишна. — А ты только узнал?!
— Моя тоже знал, — встрял тунгус, — да думал, хозяин знай ещё раньше. Потому молчал, однако.
Первой засмеялась Бяшка, своим горловым переливчатым смехом. Ещё секунда, и хохотали все.
…
— Му-умка, му-умка… ну чего ты, не бойся, не будет тебе плохо… хорошо будет…
Бурая лохматая корова якутской породы, лохматая похлеще любой лайки, нетерпеливо переступила ногами — мол, давай уже, взялась доить, так дои, а не разговоры разговаривай. Бяша, повязанная платком на манер деревенской бабы, старательно дёргала соски, тугие струйки молока со звоном ударялись о железо ведра-подойника.
— Так, ма?
— Хорошо, хорошо, Бяша. Только чуть сильнее под конец-то надо, а то останется в вымени молоко.
— А что тогда будет?
— Нуу… корова меньше доиться начнёт, коли молоко всё не выбрано.
Сегодня Бяша впервые испробовала себя в роли доярки. Вообще-то особых проблем с доением в хозяйстве Полежаевых не возникало — коров было всего четыре, да и Асикай всегда приходила помогать. Однако надо же девочке приучаться к домашнему труду?
— Ну вот, молодец, — улыбнулась Варвара Кузьминишна. — Экая помощница наросла у меня, гляди-ка. Даром что богиня Огды!
Бяшка засмеялась, вставая со скамеечки — длиннющие ноги, сложенные в три погибели, распрямились словно пружины.
— Сапожки тебе надо изладить специальные, вот что. Бегать в холода чтобы. Небось копытца-то мёрзнут.
Бяша вздохнула.
— Копыта ладно… Дышать в мороз очень трудно мне, ма. Не могу я…
Варвара, жалостливо вздохнув, погладила дочу по спине.
— Трудно тебе здесь зимой-то.
— Трудно, — грустно призналась девочка. — С ноября до самого марта морозы… а потом ещё снег тает… Хорошо, папа книжки привёз.
Она улыбнулась.
— Я ведь нарочно стараюсь читать помедленней, чтобы на дольше хватило. Читаю и думаю, читаю и думаю… Я иногда даже почти новую историю придумываю, пока читаю.
— А что ты сейчас читаешь? — Варвара уже энергично выдаивала крайнюю в стойле корову.
Бяша помолчала.
— «Тарзана».
— О… а я ещё не читала… Про что хоть?
Пауза.
— Про меня.