— Ну, на щи да кашу хватит, и ладно. Пойдёт дело, расширим посевы.
— Чем пахать будем, однако? — подал голос невозмутимый Охчен. — Лопата копать если, нога отпади совсем.
— Сошник у меня имеется, среди прочей рухляди, — парировал Полежаев. — Соху изладим завтра же.
— Твоя видней, Вана Ваныч, — не унимался Илюшка. — Наши лошадь верховой, маленький, соху тягать большой лошадь надо.
— Да никуда не денутся, потянут, — отмахнулся Иван Иваныч. — Одной тяжко будет, парой запряжём!
— Непривычны лошадь, пахать не будет, лягать только будет.
— Ох, Илюшка, да отстал бы ты! — не выдержал Полежаев. — Тоже мне, оппонент…
— Как хитро-то ругаисся, Вана Ваныч, — засмеялся тунгус. — Чиво такое «попонет»?
— Оппонент, это которому чего ни скажи, он всегда против.
— Аааа…
— Илюшка верно говори, Вана Ваныч, — вновь заговорил Охчен. — Твоя справный хозяин, да, однако шибко опасно. Не надо на свой каша надейся. Надо вот чего… на Ванавара ходи, там закупай ишо сахар-соль, мука-крупа, рожь-пшениса. Чай ладно, однако, без чай жить можно. Трава тайга собирай, суши-вари — вот и чай. Без хлеб если совсем — трудно будет. Наша ладно, мясо есть, рыба речка, Огды же мяса-рыбы не ест совсем. Она расти надо, однако, потому хлеб каждый день кушай. Червонес кушай нельзя, однако.
Полежаев крепко задумался. С одной стороны, купеческое нутро восставало против бездумной траты денег. Кто же закупается на пике цен? Ежели золото у тебя, имей терпенье, дождись — цена обязательно упадёт. Это золото упасть в цене не может. Буквально вопияло купеческое нутро — золото всему голова. Есть золото — есть всё, ты царь и бог. А с другой…
— Ладно, Охчен, уговорил, — Иван Иваныч тряхнул головой. — Наведаемся на Ванавару.
Впереди раздался собачий лай, ещё миг, и на тропе показались Шарок и Шлейка, несущиеся во всю прыть. За ними же, топоча копытцами, гналась стремительная, как вихрь грозная богиня Огды, одетая в вязаную безрукавку и коротенькие донельзя вельветовые штанишки, не прикрывавшие грозной богине и четверть бедра — по случаю грядущего наступления мая месяца Бяшка решительно перешла на летнюю форму одежды, и теперь до самого сентября надеть презренные длинные штаны её могли заставить лишь достаточно крепкие заморозки.
— Папа, папа вернулся!
— Привет, моя хорошая, — Полежаев чувствовал, как от улыбки уши слегка съезжают на затылок. — Ты чего тут делаешь, одна-то?
— Ну как чего? Бегаю вон наперегонки, — Бяшка засмеялась своим горловым вибрирующим смехом. — Только ленятся они, и Шарок, и Шлейка. Сдаются на полпути, язык вывесив.
— Опасно делаешь…
— Да ай, папа! Чужих людей тут нет. Я бы их мысли почуяла, а раньше того просто присутствие. Вон вас я ещё где почувствовала!
— А ну как медведь?
— Медведь? — в голосе девочки прозвучало великолепное презрение. — А что мне медведь? Я ж не мама, и не Асикай. Медведь и собак-то догнать не в силах! Уйду, как от лежачего.
— Ох, Бяшка, и хвастаешь же ты…
— Я?! Хвастаю?!
— А давай-ка мы с тобой наперегонки поскачем, — подначил Иван Иваныч. — Как?
— Это на Чургиме-то? — Бяша рассмеялась пуще прежнего. — Ну давай, коли хочешь!
Полежаев отвязал от седла дорожные мешки, передал подъехавшему Илюшке — чтобы не мешали лихой скачке.
— Вот отсюдова и до заимки. Идёт?
— Легко!
— По счёту «три». Раз! Два! Три!
Мохнатый якутский конь Чургим с места двинул в тяжеловесный галоп, понукаемый пятками хозяина и его же хлыстом. Соревнования, однако, не получилось — Бяшка немедленно вырвалась вперёд и ушла по тропе, по меткому выражению, «как от лежачего». Однако уговор есть уговор, и оставшиеся до заимки три версты Иван Иваныч гнал коня во весь опор.
Ворота оказались уже раскрыты, приветливо ожидая дорогих гостей. Во дворе Варвара развешивала бельё на верёвках.
— Иван? Ты чего гонишь как оглашенный? Волки, что ль? А где караван?
— Караван там, — Полежаев махнул рукой, соскакивая с коня, — приотстал малость. Это мы с Бяшкой поспорили, кто скорей до заимки доскачет.
— Ну-ну, — засмеялась супруга. — Ладно, Чургима оставь, я приберу. Иди-ка в избу, там самовар горячий и пирогов я напекла. Голодные все небось с дороги!
В горнице за столом, украшенным самоваром и большим деревянным блюдом с пирогами сидела Бяшка, старательно дуя в блюдце с чаем.
— Папа? Хорошо, что ты приехал. Я уж думала, ночевать в тайге остался…
— Ах ты моя охальница! — засмеялся Полежаев. — Над отцом издеваться-то…
— И не издеваюсь я вовсе, а подшучиваю. Почувствуй разницу, папа!