— А ну как не пустят? — усомнился корявый мужичонка, едущий на бочкообразном мерине враскоряку. — Народец нынче недоверчивый пошёл…
— А Жбан и Чалый на что?
Заимка стояла как на ладони. Ничего, крепенькое строение, подумал Коготь. Вон, гляди ты, изба крестовая, да высоченная какая. Да флигель с другого боку двора, а позади хлевов да кладовок немеряно… и ежели пузан не соврал, где-то тут среди кладовочек червонцев сундук. Не положить бы ненароком хозяйку с хозяином, вот что. Тунгусов дворовых сразу можно в расход, а хозяйку — упаси Бог… замкнётся чего доброго хозяин, один-то оставшись. И хоть огнём его жги… С живой бабой другое дело. Тут и кремень золотишко отдаст, как егойную бабу при нём же раздеть…
Сенька ухмыльнулся. Напрасно, ой, напрасно думает Дормидонт Панкратьич, что ухватил Сеньку Когтя за яйца. Три мокрых дела, пять трупов — это всё страшно, коли денег мало. А когда полный сундук червонцев — да тьфу и растереть. Так что сам-то Дормидонт Панкратьич, по всему, и должен череду Сенькиных покойников достойно завершить. Поверх его сегодняшних подельников, ага. После, как будет Сенька в России — да не Сенькой уж, а почтенным Семёном Михалычем — то, пожалуй, поставит за упокой души раба божьего Заварзина толстую свечку. Заслужил. За такую-то наводку…
До заимки оставалось шагов полтораста, когда в окошке хозяйского дома зазвенело битое стекло. И тут же другое, во флигеле.
Бах! Бах! Бах! Бах!
Двое товарищей вывалились из сёдел, как тряпичные куклы, молча, один успел соскочить с подстреленной лошади, ещё один с воплем схватился за простреленное бедро. Сам Коготь, корявый мужичонка и ещё один варнак, долговязый тип с горящим взором, успели соскочить с коней невредимыми, и споро укрылись за грядой валунов, навороченных с краю приусадебного огорода — верно, хозяева чистили поле. Раненый в ногу, правда, укрыться не успел — из флигеля бахнул выстрел, бандюк скорчился и затих.
— Эй, вы! — раздался из окна женский голос. — А ну встали! Руки кверху!
— Да вот хрен те! — отозвался Коготь, сжимая враз вспотевшей ладонью рукоять «маузера». — Нашла дураков, бля!
Бахнул выстрел, от гранитного валуна полетели колкие крошки.
— Влипли… — корявый сжимал свою винтовку с такой силой, словно пытался раздавить. — Ой, влипли…
— Тихо! — зашипел, как змея, Коготь. — Не чуешь, что ль? Баба говорит! И баба стреляет! Мужиков на заимке нету, значится…
— Хороша баба… — сплюнул широкоплечий коренастый головорез, тот, под которым убили лошадь. — Чего это такая пальба, спасу нет? Как будто там их дюжина.
— Пузатый баял, винтовки у них особые, самозарядки. Стреляют что тебе пистоль. Он же их хозяину-то здешнему и продал, блядина!
— Ну, и долго вы там лежать намерены? — насмешливо подначил женский голос.
— Недолго! — приложив ладони рупором ко рту, громко отозвался Коготь. — Солнце садится ужо! Так что гореть вам в вашем осином гнезде, живьём!
Не дождавшись ответа, главарь продолжил, по-прежнему используя ладони в качестве рупора.
— Слышь, хозяйка! Такой деловой разговор! Выставь-ка нам золотишко! Коли к воротам идти опасаешься, под окошко скинь! Наш человек подойдёт, без оружья, подберёт, и отвалим мы! Как предложение?
— И много надо? — женский голос по-прежнему спокоен и чуть насмешлив.
— Пяти тыщ червонцев хватит! Мы люди не жадные!
Отняв руки ото рта, Сенька оглянулся на подельников, прижавшихся к камням.
— Всё рыло расшибу, и Жбану, и Чалому. За смертью их только посылать…
Словно в ответ, во дворе усадьбы захлопали, словно пастуший кнут, наганы, яростный собачий лай перешёл на визг и затих. И тут же дважды гулко бахнула винтовка, снова резко хлопнул наган, и снова гулко — бах-бах-бах! И опять тихо…
— Похоже, всё… — корявый смотрел на Когтя затравленно. — Нету ни Жбана, ни Чалого…
— Заткнись, гнида! — зашипел Сенька, не в силах сдержать наползающий на сердце холодок. — Сам пристрелю, коли ещё вякнешь, падаль!
И чтобы отогнать ужас близкой смерти — а любой, кто близ смерти ходил, приближенье её уж ни с чем не спутает — главарь выставил ствол «маузера» поверх завала и не глядя выпустил несколько пуль. В ответ от валуна вновь полетели острые крошки.
— Ладно… — достав из кармана патроны, Коготь торопливо загонял их в магазин пистолета. — Двое баб на заимке, если верить пузатому, а нас четверо ишо… Как стемнеет…
Дружный залп со стороны тайги прервал атаманскую речь. Долговязому пуля вошла в затылок, так что ничего почувствовать он не успел. Коренастому повезло меньше — выстрел угодил лежачему промеж ног, и бандюк сейчас мычал и царапал землю. Больше всего шуму производил корявый — пуля разворотила ему ягодицу и ушла вверх. Мужичонка орал благим матом, катался по земле, вроде пытаясь зажать рану и не смея трогать, очевидно, дико болящее место. Не в силах выносить далее ужас происходящего, Коготь поднял «маузер» и нажал на спуск. Корявый враз обмяк и оборвал вопль на полутоне. Затих и коренастый — похоже, отмучился.