— Ух, вот я тебя! — Бяшка извлекла тунгусёнка из посудины, поставив возле здоровенной бадьи с водой, установленной на солнцепёке для согрева, принялась обмывать налипшее дерьмо. — Вань, а Вань! Ты чего такой глупый, а? Два года парню, книжки пора читать!
— Бяша-Огды! — отчётливо произнёс парень, не переставая радостно щуриться. — Молока хочу!
— Молока тебе? А в какашки больше не будешь садиться?
— Да!
— Ну, коли «да», другое дело. Сейчас, погоди, вот разберусь с Варюхой…
Оставив подмытого парня, Бяшка поспешила на рёв второй воспитуемой. Здесь, кстати, ничего катастрофического не случилось — малышка лежала в подвешенной на трёх шнурах к потолку деревянной люльке, выдолбленной из кедровой колоды и обожжённой изнутри чуть не дочерна, прикрытая шкурой для тепла, сучила ногами и ревела как-то неубедительно, эпизодически. При виде няньки, правда, рёв усилился — обратить на себя любовь и ласку никогда лишним не бывает. Откинув шкуру с колыбельки, Бяшка осмотрела и ощупала подопечную. Нет, животик не вздутый… Что касается обычного повода для младенческого беспокойства, то с этим проблем тут не могло быть вовсе, поскольку просверленная насквозь дырочка в углублении не позволяла моче добраться до нежной кожицы. Как описалась, тут же всё стечёт на пол. Настоящая народная мудрость таёжных жителей, не имеющих возможности каждый день стирать кучу пелёнок…
— Ну-ну-ну… соскучилась по маме… скоро, скоро мама придёт, покормит тебя…
Успокоившись, малышка затихла, и Бяша осторожно прикрыла колыбельку шкурой, оставив лишь отдушину для лица. Так… теперь каша…
Сегодня всё хозяйство заимки было на грозной богине Огды, поскольку прочие обитатели усердно орудовали серпами и косами на ячменном поле. И хотя каких-то полторы десятины жнитва не такая уж тяжкая страда для пятерых здоровых работников, уборку следовало закончить как можно скорее. Желательно уже завтра, поскольку местная погода в преддверии осени совершенно непредсказуема.
Трижды с поля прибегала Асикай, покормить младенца грудью и захватить перекус жнецам, позавчерашних зачерствевших шанег да молока. Горячее питание будет лишь вечером — та самая ячменная каша с маслом. Можно бы, конечно, набросать в чугунок покрошенной солонины, для пущей наваристости, но тогда блюдо станет несъедобным для одной из обитательниц заимки. Нет уж, кому невтерпёж без мяса, пускай жуют вприкуску, ломтиками…
Угли в печи рдели, излучая жар с такой силой, что приходилось прикрывать веки. Прижмурившись, Бяша пошуровала кочергой, поправила стоявший в малиново рдевшей россыпи чугунок ухватом. Да, а вот мама сейчас бы едва заметила, что угольки не остыли. Люди не видят тепловое излучение, то есть совсем и вообще. Даже такой силы, что уже кожей можно ощутить, глазами всё равно не видят. Не дано им…
Мысль, холодная и скользкая, как рыба, всплыла откуда-то из глубины подсознания. Чем ты занимаешься, грозная богиня Огды? Там, в сарае, стоит тайна. Возможно, там твоё спасение. Если та люлька способна подать сигнал… А ты что делаешь? Кашу варишь, коров доишь да лис по тайге гоняешь…
— Ванька! Ну куда ты всё лезешь, а? Ух, вот я тебя!..
Холодная и скользкая мысль, вильнув хвостом, испуганно ушла в глубину.
…
— … Думала, купчихой буду. Первой гильдии негоцианта супругой.
Варвара тихонько засмеялась — совсем тихонько, чтобы не нарушать ночной покой. За окном негромко стучал по кровле и стёклам нудный осенний дождик. Вот и снова осень…
— Ну так я ж всерьёз намеревался в люди-то выбиться, — Полежаев счёл уместным чуть-чуть обидеться. — Не врал же я тебе, как некоторые молодые прохвосты.
Женщина вздохнула, потёрлась щекой о мужнино плечо.
— Да это я вру, Ваня… купчихой, не купчихой… Ясное дело, за босяка бы меня папенька, царствие ему небесное, так запросто не отдал. Не в том дело…
Пауза.
— Полюбила я тебя, Ваня. И даже ежели бы наперёд знала, что всё так обернётся… всё равно бы пошла за тебя. Ты думаешь, «с милым рай и в шалаше» — это слова пустые? Нет, Ванечка… Тот, кто эту поговорочку придумал, он всё про нас, про баб знал.
Пауза.
— Непраздная я, Ваня.
— М? — Иван Иваныч даже привстал на локте. — Ошибки нет?
— Нет ошибки… Ой, ну ты что! Задавишь, медведь!
— Нет, погоди… — отпустив притиснутую супругу, Полежаев уже лихорадочно нашаривал ногами вязаные тапочки.
— Ты куда, Вань?
— Куда-куда… богине нашей Огды помолиться!