— Ну дак! И это ещё не предел!
— Ты, может, и Илюшке нашему поможешь, коли так пошло?
Смех уже улетучивался из её глубоких, нечеловеческих глаз.
— Илюшке помочь тут уже невозможно.
— Так… сильно… застужен?
— Да при чём здесь? Не в том дело вовсе… У каждого своя судьба.
Пауза.
— Недолго Илюшке нашему жить осталось.
— Как? — по телу Варвары пробежал холодок.
Пауза.
— Ой, да не пытай меня, ма! Откуда я знаю, как… Просто чувствую.
…
— … Вот такие дела.
Скромный праздник, посвящённый прибавлению в семействе Полежаевых, отгулял-отбушевал, остался позади. Ради такого случая Иван Иваныч даже выставил чуток водки из неприкосновенного запаса. Верные Охчен и Илюшка вообще-то заметно поддали, да и Асикай, чего греха таить, употребила… Тунгусы по природе своей перед водкою абсолютно беззащитны.
А вот сам Полежаев, приняв в общей сложности почти стакан, не чувствовал опьянения ни в одном глазу. Варвара Кузьминишна же, едва отошедшая после родов, не пригубила и четверти того стакана. Так, понюхала для порядку…
— А может, сказать Илюшке? — неуверенным шёпотом предложил Иван Иваныч. — Кто предупреждён, тот вооружён, так говорят…
— Да ты что?! — возмутилась Варвара. — Не смей! Этакой-то новостью любого человека сломать можно. Наоборот, хуже будет. Не сам в петлю залезет, так подставится где-нито… Нет уж, Илюшке ни звука! И Бяшке я обещалась. Это я с тобой страшным секретом поделилась, потому как муж ты мне…
— Да ладно, ладно… — Полежаев обнял супругу. — Это, значится, нам теперь придётся Илюху от опасностей всячески беречь. И притом так, чтобы он не заметил подвоха. Задачка, однако…
Иван Третий закряхтел в люльке, сработанной из свежей кедровой колоды ещё зимою, на тунгусский манер. Встрепенувшись, Варвара поднялась кормить малыша. Иван Иваныч тоже встал, надел домашние опорки, накинул на плечи тулупчик.
— Ты куда?
— Пойду проведаю Огды нашу.
— Спит она.
— Да ой! Уж давненько она о сю пору не спит. В сарае она.
В темноте хозпостроек пахло хлевом, коровы сонно жевали жвачку, фыркали кони. Пройдя сквозь лабиринт до заветной комнаты, Полежаев осторожно постучал.
— Да, папа, входи.
Бяшка сидела на табурете как обычно, пристально и мучительно вглядываясь в танцующие огненные знаки.
— Не помешал?
Короткое пожатие плечом можно было истолковать как угодно.
— Замучаешь ты себя, — не дождавшись ответа вслух, негромко произнёс Иван Иваныч. — Мыслями.
Пауза.
— Разве ни о чём не думать лучше?
Она вдруг резко повернула к отцу лицо.
— Зачем вы все пьёте эту дрянь, па?
Иван Иваныч вздохнул.
— Не осуждай, Бяша…
— Да я не осуждения ради. Я понять хочу, папа. Вот я тут мучаюсь оттого, что не хватает мне ума. Ума мало, чтобы тайну разгадать, понимаешь? А вы же по своей воле ум убавляете. Вон Илюшка и Охчен сегодня — ну дурни дурнями… Смысл?
— Ум дан нам Богом, дабы отчасти были похожи мы на него, — Полежаев чуть улыбнулся. — Однако тяжко человеку порою носить груз сей. Вот и… чуток побыть животным пытается. Чуть-чуть…
Бяшка интенсивно думала, шевеля ушками.
— Нет… Всё равно не понимаю. Стремиться поглупеть — это выше моего понимания. Мне всегда хочется только умнеть. Ещё и ещё.
Она вздохнула.
— Ладно, па… ты иди. Не замучаю я себя мыслями, не бойся. Привыкла уже. Как утомлюсь, пойду спать.
…
— Ты неправильно решай, Вана Ваныч! Охчен человек семейный, два дитя у его. Я холостой, туда-сюда легко ходи!
От возмущения несправедливостью Илюшка даже забыл наработанные за долгие годы общения навыки правильной русской речи.
— Поедет Охчен, — упорно стоял на своём Полежаев.
— Да почему, почему?!
Понять молодого тунгуса было довольно легко. Надоело сидеть на заимке безвылазно, занимаясь тяжкой крестьянской работой. Для тунгусов это вообще-то подвиг, огороды копать и сено косить. Душа у них что у цыган, движения требует.
— Потому что я так сказала, — внезапно подала голос Бяшка, читавшая в углу толстый том энциклопедии Брокгауза и Эфрона.
— Ы? — молодой тунгус осел.
— Видение мне было ночью, — продолжила Бяшка. Не отрываясь от книги. — Охчен назад вернётся. А вот про тебя такого не скажу. Не знаю.
Илюшка повращал в растерянности глазами.
— Болтай язык не надо, Илюшка, — молчаливый Охчен отложил починяемый сапожок богини. — Огды сказала — надо так делать. Я поеду!
…