Огонь в костре горел, разгоняя мрак, казалось, недобро ждущий своего часа. Тунгус размахивал руками, изображая, как много он бил всевозможных соболей. Подпоручик, ухмыляясь, не забывал подливать проводнику водочки. Вообще-то хвастливый и тупой как дерево дикарь надоел господам офицерам до чёртиков своими охотничьими сказками.
Завтра… завтра всё это кончится. Путевые зарубки по дороге оставлены густо, так что обратно из этой мерзкой тайги они выберутся самостоятельно.
Подпоручик представил, как во лбу грязного дикаря образуется аккуратная дырочка, и улыбнулся тунгусу широко и сердечно. Ужин с вином приговорённому — святое дело…
— Мне кажется, мы могли бы достичь цели уже сегодня, — негромко произнёс ротмистр. — Если он прав, тут осталось каких-то пятнадцать вёрст.
— Не нужно, ротмистр. Лошади здорово вымотались. Куда вы так спешите? Завтра к обеду мы будем в гостях у чёрта, — штабс-капитан улыбнулся светской салонной улыбкой.
— Ва! — тунгус, вконец упившись, полез обниматься-целоваться, и подпоручику стоило изрядных трудов избежать братских объятий. — Хороши вы се люди, да! Шибко хороши!
Словно хлёсткий удар пастушьего бича, и лишь затем жахнул из тайги винтовочный выстрел. Во лбу тунгуса-проводника образовалась аккуратная дырочка. Затылок, напротив, разлетелся вдребезги, совершенно неэстетично.
— Костёр!!! — заорал подпоручик, перекатываясь по земле.
Кто-то с размаху выплеснул в огонь ведро воды, раздалось змеиное шипение, и наступила непроницаемая темень — луна покуда ещё не взошла, снежок же, способный хоть как-то разбавить чернильную тьму под пологом леса, согнала запоздавшая оттепель.
Бах! Бах! Бах-бах!
Огонь, слепивший тепловое зрение, погас, и бледные пятна лиц с парой ярко сияющих звёзд-глаз проявлялись стремительно. Укрывшись за поваленной колодой, Бяшка выцеливала двуногих волков одного за другим, нажимая на спуск плавно и без рывков — в точности так, как учил папа. Опомнившиеся бойцы открыли беглый и беспорядочный огонь по врагу, очевидно, углядев в ночной тьме вспышки выстрелов бяшкиной самозарядки. А впрочем, стрельба по цели и стрельба в сторону цели — понятия совершенно различные…
— Пулемёт!!! — штабс-капитан торопливо, на ощупь запихивал в свой «маузер» новую обойму. — Ротмистр, какого чёрта!!!
«Льюис» мощно загрохотал, выбрасывая из кожуха-трубы огненные языки, и тут же смолк.
— Ротмистр!!!
Бах! Бах! Бах! Бах!
Наверное, это очень бодрит — расстрел слепцов, вооружённых огнестрельным оружием, пронеслась в голове у подпоручика шальная мысль. Совсем не то, что безоружных…
Пальба стихла, сменившись протяжными стонами и хрипами в темноте. Эти стоны и хрипы заглушали звуки, доносящиеся из тайги, и потому подпоручик услышал лишь, как пару раз хрустнула сухая ветка — незримый противник обходил их с тылу, по широкой дуге. Затем донёсся негромкий металлический лязг — вне сомнения, адский ночной стрелок вставлял на место свежую обойму.
— Ну что… под… поручик… — господин штабс-капитан хрипел и булькал… — а вы… не верили… в чёрта…
Офицер ещё раз булькнул и затих.
Подпоручик держал свой наган обеими руками, однако руки так тряслись, что, будь на голове у неведомого врага даже шахтёрская лампа, попасть в него вряд ли получилось бы и с двадцати шагов…
Страшный удар в голову прервал последнюю мысль.
…
— Ох, Ваня… Ну не терзай ты меня и себя. Сядь уже, чего ты мечешься как зверь…
Иван Иваныч ходил из угла в угол, словно тигр в клетке.
— Я трус, Варя. Трус и дурак. Как мог… как мог отпустить девчонку! Одну отпустить, воевать с бандой убивцев! Нет мне прощения…
В соседней комнате заплакал маленький Иван Третий. Вот, даже детки малые ощущают, чего на душе у родных, пронеслась в голове у Варвары посторонняя мысль. А взрослые нет. Глухие мы, как Бяшенька говорит…
Во дворе залаяли собаки, тут же перейдя на льстивое повизгивание. Полежаев, точно ужаленный, ринулся вон из избы.
— Бяшенька! — Варвара вдруг осознала, что стоит у ворот босиком и в домашней юбке поверх сорочки — как была, так и выскочила. Позади уже запалённо дышали Охчен, Илюшка и Асикай.
Во двор въезжал странный караван — не караван даже, а табун лошадей, осёдланных и нагруженных, однако без поводьев. Кони все были как на подбор скакуны, ни одной коротконогой и лохматой якутской лошадки. Табун тем не менее не разбегался — напротив, дисциплинированно зашёл во двор, весь до последнего коняки. Во вьюках тут и там торчали небрежно увязанные винтовки, из одного так даже высовывалась тупорылая морда пулемёта. Лишь последний коник был нагружен парой рыхлых мешков, из крайнего торчали голенища хромовых сапог.