— Папа… ну что ты маешься?
Бяшка стояла, кутаясь в старый мамин шушун, служащий ей ныне в качестве кацавейки.
— Сердце ноет у меня, Бяшенька, — откровенно признался Полежаев. — Верно ли поступаю?
Помедлив, девочка села напротив, опустив колени. Да, сидеть Бяшка могла по-разному. Когда опираясь на копыта, и тогда колени поднимались аж до самой груди. А когда и, как сейчас вот, положив бабки длиннейших ног своих на пол, подобно ступням человечьим. И ежели ещё смотреть не на само лицо, а чуть пониже — девчонка и девчонка…
— Ведь это ж сумма, превышающая наше остатнее состояние, — продолжил Иван Иваныч, комкая собственные пальцы. — Ну пусть даже за полцены отдам, всё равно…
— Ты уверен, что золото нас спасёт? — Бяшка поставила стоймя раскрытую книгу, так, чтобы тень закрывала лицо от пламени лучины. Глаза её в полутьме сразу стали глубокими и таинственными — нет, уже не бяшкиными… глазами богини Огды.
— Одно твоё слово, — прямо заявил Полежаев. — Да или нет.
Бяшка молчала и молчала. Она молчала так долго, что Иван Иваныч уж было решил — ответа не будет.
— От судьбы не уйти, папа, — промолвила богиня Огды своим вибрирующим, клекочущим голосом. — Даже если пытаться. Будет лишь хуже…
Пауза.
— Идите.
…
Река белела широкой лентой, уходя из-за горизонта за горизонт. И острым, явственным ощущением было безлюдье. На миг Ивану Иванычу показалось — нет в мире никого, кроме них… троих путников и тех, кто остался на заимке…
— Лёд крепкий везде, однако, промоин нигде нету, — сообщил Илюшка, вернувшись с разведки. — Можно переводить.
— Хорошо. Иди вперёд, там принимай.
Бросив взгляд назад, Полежаев махнул рукой.
— Охчен! Давай!
Перевод столь немалого каравана через Тунгуску и притом втроём — дело вовсе непростое. Это на узкой таёжной тропе лошади ещё как-то держались, смирно идя гуськом друг за другом, не пытаясь улизнуть, оборвав поводья. На широком открытом пространстве скакунам чуть дай повод, и никакие поводья не спасут — устроят свалку с диким ржанием, оборвутся и разбегутся. Поэтому переводили коников по пять-шесть, сам Полежаев и вёл. Охчен подавал лошадок, на том берегу их принимал Илюшка. Возня эта. Выпавшая к тому же на вечер, вконец вымотала путников, так, что хотелось лечь и уснуть в сугробе.
— Трудно, Вана Ваныч, — констатировал Охчен. — Шалаш делать надо, однако, чай пить!
— Да, чаю бы сейчас не помешало!
Зимний поход оказался мучительно труден, сверх всех ожиданий. Привычная дорога до Ванавары вместо двух дней отняла четыре. Снег, вроде бы пока не слишком глубокий, скрывал под собою валежник, грозивший переломать лошадям ноги. Спать каждый раз приходилось, накидав поверх расчищенной от снега мёрзлой земли хвойного лапника и забираясь в мешки, сшитые из медвежьих шкур. Вдобавок лёгкий поначалу морозец явственно норовил от шуток перейти на полный серьёз. Мексиканские самозарядки, взятые в поход вместо привычных трёхлинеек, как уже уяснил Иван Иваныч, в крепкий мороз были не особо-то надёжны — того гляди ожидай заедания.
И впереди был путь до Кежмы. По заброшенной, чего уж там, таёжной тропе. С буреломом и валежником, коварно скрывающимся под снегом.
— Ва! — Илюшка снял с нодьи походный жестяной чайник, испускающий носиком клубы пара. — Давай сахар доставай, Вана Ваныч. Чай — шибко хорошо, однако!
— Да, — Полежаев улыбнулся как можно более жизнерадостно, отгоняя сосущую сердце тревогу. — Чай — шибко хорошо!
…
— … Не водятся у нас тут кошки, ну никак. Первое время, как на факторию мы с Иваном-то прибыли, так всё я хотела кошечку завести. Иван Иваныч сколько раз из Кежмы котяток привозил… нет, всё бесполезно. То собаки втихую порвут, то зверь лесной, рысь или лисица…
Две женщины, русская и тунгуска, сидели напротив печного зева, поближе к огню — так, чтобы хватало света для починки одежды, заботливо штопаемой. Третья женщина, роду и вовсе не человечьего, огня, напротив, сторонилась — сидела сбоку, чтобы не видеть пляшущих языков пламени, вязала что-то на спицах и при этом читала книгу, время от времени одним движением переворачивая страничку. Что касается подрастающего поколения, то оно, сообразно позднему времени, крепко спало, сопя носиками.
Идиллия, зимняя сельская идиллия… Если не считать тревоги за тех, кто ушёл в зимнюю тайгу.
— Погоди, ма… — Бяшка улыбнулась. — Будет тебе кошка. Уж её-то собаки не порвут!
Женские взгляды встретились.
— Ну чего, чего вы так на меня смотрите?! — неожиданно взвилась Бяшка. — Не слышу я их! Далеко они уже!