И ещё одно «но»… После той истории с конями Иван Иваныч не рисковал соваться даже в Ванавару. О Кежме и речи быть не могло. Советская власть была ой как злопамятна.
— Надо было тогда у душегубов не одни сапоги, штаны тоже забрать, однако, — продолжил хозяйственные рассуждения тунгус. — Хватило бы…
— Охчен! — Бяшка повысила голос. — Действительно, умеешь настроение поднять!
— Моя чего? Моя ничего, — тунгус перешёл на давно заброшенную ломаную речь, явно придуриваясь. — Вата дырка ся из штаны вылезай, яйса Вана Ваныч да Охчен замерзай, велика Огды нас опять лечи. Хорошо, ва!
— А ей мы из соболя штаны сошьём, — включился в игру Полежаев. — Богиня как-никак.
— Больши штаны, широки, — поддержала дуракавалянье Асикай. — От таки! — она развела руки.
— Ну, вы меня доведёте! — окончательно возмутилась Бяшка, но не сдержала смех.
Ещё миг, и хохотали все.
— Ладно… — Иван Иваныч встал. — Посмеялись малость. Пойдём на чувал, Бяшка…
…
— … Во-он там мы тебя нашли.
— Да ты уже много раз показывал, папа.
Огненный шар светила висел уже совсем невысоко, в воздухе понемногу копилась вечерняя прохлада. Человек и нечеловек стояли на голой вершине сопки, именуемой местными аборигенами смешным словом «чувал». Вокруг расстилалась тайга, бескрайняя и вечная, и только на севере выделялась гигантская проплешина.
— Сколько лет пройдёт, прежде чем зарастёт эта рана? — задумчиво произнесла Бяшка, неотрывно вперив взор в прогалину, словно силясь углядеть там нечто своим нечеловечески зорким оком.
— Лет сорок ещё, не то пятьдесят. Тайга, она всё проглотит, дай только срок.
Звёздный найдёныш стояла неподвижно, как статуя, и только губы неслышно шевелились. Полежаев молча ждал. Пусть помолится.
— Я часто думаю… вот не нашли бы вы меня тогда, и вся ваша жизнь пошла бы по-другому. Разбогател бы ты на мехах, уехал в Петербург… А сейчас, наверное, уже б в Америке был. Бизнесом занимался.
Полежаев помолчал.
— И вся моя жизнь прошла бы как во сне. Раб денег… И ведь уважал бы себя небось, весьма и весьма. А может, напротив, спился… Но проще того — обобрали бы меня большевики, а не то и вовсе шлёпнули.
Иван Иваныч взглянул дочери прямо в глаза.
— Спасибо тебе. За то что нашлась. За то что спасла от сонной жизни такой. За Ивашку, и за Дарёнку. За светящиеся счастьем глаза Варвары моей. За всё спасибо.
Вместо ответа девушка наклонилась, и Полежаев почувствовал на своих губах крепкий, взасос поцелуй.
— Ладно! — Бяшка встрепенулась. — Солнце садится, пойдём-ка и мы домой.
— Ты беги, а я потихоньку, — улыбнулся Иван Иваныч. — В сумерках доберусь.
— Неа… Вместе пойдём.
— Для тебя же таким шагом топать, что на четвереньках ползать, — засмеялся Полежаев.
— А если я так хочу? Или ты смеешь противиться воле грозной богини Огды?
…
Коммунальная квартира некогда явно знавала лучшие времена, и даже сейчас массивные бронзовые канделябры на стенах длинного, вконец захламлённого коридора смотрелись благородно и изысканно. Правда, стеклянные плафоны с тех канделябров были утрачены, и засиженные мухами электролампочки выглядели уже вполне по-пролетарски. Из кухни доносились скандальные бабские голоса и запах палёного, гремела посуда.
— Красиво живёте, господин барон, — сострил Кулик, озирая интерьер.
— А вот так вот не надо, — не принял шутки хозяин, заботливо проводя гостя между сундуком и висящим на стене велосипедом без переднего колеса, точно меж Сциллой и Харибдой. — Аккуратнее с язычком, Леонид Алексеевич. Тут кругом ушей масса… чего нельзя сказать о мозгах.
— Виноват, — подобрался гость. — Куда прикажете?
— Да вот они, мои пенаты, — хозяин уже отпирал дверь, украшенную резьбой, но сильно пошарпанную. — Прошу!
С Александром Эмильевичем Гюлихом, а не так уж давно бароном фон Гюлих Освальд Адольф Эмиль, Кулик был знаком ещё с довоенных времён — вместе в Финляндии тянули армейскую службу. Сдружились сослуживцы не то чтобы намертво, однако бывший барон был определённо из тех людей, от которых удара в спину ждать не приходится. Короче, надёжный человек.
— Сейчас мы с вами чайку… — хозяин пристраивал на электроплитке большой жестяной чайник. — Как удачно, не успел сильно остыть…