Председатель Тайшетского окружкома ВКП(б) выслушал гневную тираду учёного мужа совершенно снисходительно.
— Вы меня не пугайте, товарищ, меня в своё время колчаковские палачи из контрразведки не испугали. Ну хорошо, давайте подумаем, чего для вас можно сделать…
…
Глава 11;
Вьюга за окном бесновалась, завывая на все лады, но все попытки выдавить стекло кончались ничем. Вьюга имела все основания для ярости — весна наступала на пятки.
Бяша сидела возле окна, кутаясь в старую материну шаль — ту самую, в которую кутала её Варвара, взяв из небесной люльки… или, как называла её теперь сама Бяшка, спасательной капсулы. Сидела и смотрела в окно, неотрывно и пристально, будто силилась увидеть нечто незримое сквозь белую пелену.
— Ничего? — тихо спросила Варвара Кузьминишна. Девушка отрицательно мотнула головой.
— А если… если они услышат… как ты узнаешь о том?
Пауза.
— Не знаю… Никак. Узнаю только, если придёт корабль.
Вопрос «а если не придёт?» Варвара задавила в себе немедленно и торопливо, но на то и богиня Огды, чтобы нельзя было от неё утаить даже невысказанные мысли.
— А если не придёт… об этом варианте мы уже говорили.
Пауза.
— Я ведь слышу все ваши мысли, мама. И твои, и папины, и Охчена с Аськой. Вон Ванятка Охченыч втайне надеется, что меня не заберут… злится на себя за это, а всё равно мечтает. Терять того, кого любишь, очень трудно.
Пауза.
— Ма, помнишь ту книжку, что я читала ещё маленькой? «Тарзан» называется. Ну, это где человеческий детёныш оказался у обезьян…
— Помню, — Варвара кивнула.
Пауза.
— Я тогда ещё сказала, что эта книжка про меня.
Пауза.
— Он вернулся к своим, и даже стал популярен. Ещё бы, такая экзотика! У него появились деньги, много денег и красивых вещей… дорогих вещей. Вот только любви у него больше не было. Его любили обезьяны из его стаи. А люди… люди забавлялись как редкой игрушкой.
Взгляд нечеловеческих глаз в упор.
— Что, если это и моя судьба, мама?
…
— Н-но! Трогай!
Мохнатая якутская лошадёнка, колыхая раскормленным пузом, нехотя тронулась с места, увлекая за собой санки-розвальни, по среднерусским меркам довольно хлипкие — не розвальни, прямо нарты какие-то. Возница, мужик неопределённого возраста, заросший бородищей до глаз и облачённый в необъятную медвежью доху, неторопливо понукал конягу — не для скорости, разумеется, так, для порядку.
— Н-нооо! Шибчей, родимая!
Леонид Алексеевич, засунутый в меховую полость, как кукла в мешок, сидел позади возчика, опираясь спиной на неудобную доску, ногами же на собственный ящик с научным инструментарием. За головными санками следовали примерно такие же, в коих поверх мешка с сахаром и чаем был загружен помощник начальника экспедиции, бережно придерживая стратегическую канистру со спиртом. Третий экипаж вёз муку и шанцевый инструмент, таки добытый при помощи Тайшетского парткома. Не то чтобы товарищ проникся исключительной важностью государственного дела, но в самом деле — сколько тут ещё будут болтаться два столичных учёных чудика, подобно дерьму в проруби?
— Н-нооо! Шибчей давай! — для острастки возница даже дважды дёрнул вожжи. Лошадка сделала вид, что ускоряет ход. Нет, против самого факта движения она в принципе не возражала, раз уж поехали, так поехали, куда деваться… Но зачем же, я жутко извиняюсь, «шибчей»? Дорога впереди неблизкая, шибкости-то на всех учёных гостей не хватит… Все кругом взрослые, все всё понимают — вы делаете вид, что кормите, я делаю вид, что везу…
— Сколько дней нам до Кежмы добираться? — спросил Кулик первое, что подвернулось на язык.
— До Кежмы-то? Ну, почитай, до Дворец-села по тракту, это быстро. От Дворца до Кежмы дорога похуже, само собой… В общем, двадцатого точно тама будем. Неделя, короче если.