— И всю дорогу в снегах ночевать?
— Ну отчего беспременно в снегах? Покель по тракту едем, почитай, в кажном селе ночлег сыщется. От Дворца до Кежмы только трудновато с этим. Дикие места совсем.
— А до Ванавары?
Возница оглянулся, ухмыляясь во всю бороду.
— Да не про то сейчас спрашиваешь, вашбродь товарищ дорогой. До Ванавары-то тропа всё ж имеется, пусть не санями, так верхом добраться можно… Вот от Ванавары на север ежели — вот там точно каюк. И стол и дом в берлоге кажной!
…
«Сто двадцать пять… сто двадцать шесть… сто двадцать семь…»
Бяшка приседала, как заведённая, отсчитывая про себя. Вообще-то она раньше не заморачивалась вопросом, сколько раз присядет, счета не вела. Но если считать в уме, счёт перебивает все прочие мысли. И это очень хорошо, это как раз и нужно сейчас…
Как долго летит сигнал, посланный маячком спасательной капсулы? И как далеко? Ничего этого Бяшка не знала. Неживой мозг артефакта не был предназначен для просвещения девочки-найдёныша, угодившей в объятия диких аборигенов. Его задача была проста и ограничена — спасти того, кто находится в капсуле. То, что всё-таки удалось прояснить насчёт гипер-маячка, уже большая удача. То, что маячок удалось активировать, удача очень большая. А уж то, что капсула оказалась рассчитанной на функционирование в течении столь длительного времени — удача просто огромная…
Но всё это не имеет никакого значения, если не будет главной удачи. Если сигнал не услышат. Если её не найдут.
И уж крайнюю, самую распоследнюю мысль, насчёт судьбы Тарзана, она гнала от себя поганой метлой. Маме высказалась… маме можно. И хватит. Так можно раскиснуть, лечь пластом и тихо помереть. Нельзя терять надежду.
В дверь негромко, робко постучали.
— Чего тебе, Ивашка? — как обычно, богине Огды не составило труда определить, кто там скребётся за дверью.
— Бяша… можно войти?
— Ну входи, коли невтерпёж, — разрешила Бяшка, заканчивая упражнения. Вообще-то, если верить маме, нехорошо, когда уже большой мальчик видит девушку голой, но почему именно это нехорошо, Бяшка так и не прояснила. В самом деле, странно — в бане можно видеть, а вне бани нельзя?
Иван Охченыч был непривычно тих и задумчив. Мысли его тоже были как на ладони, однако Бяшка ждала, когда малый изложит их вслух.
— Бяша-Огды… я хочу повиниться перед тобой, — собрался с духом тунгусёнок. — Я не хочу, чтобы за тобой прилетели. Я не хочу, чтобы ты улетала. Я знаю, это неправильно. Тебе надо жить со своим народом. Тебе там будет лучше… И всё равно не хочу.
Бяшка, уже обмываясь тёплой водой, улыбнулась, светло и ласково.
— Ты ни в чём не виноват, Ивашка. Ты просто не хочешь, чтобы я исчезла из твоей жизни.
— Да… Я люблю тебя, Бяша-Огды!
Бяшка, натягивая через голову сарафан, сдержала совсем неуместный сейчас смешок.
— Уж не хочешь ли ты на мне жениться?
Мальчик вскинул глаза.
— Я глупый, Бяша-Огды. И потому спрошу глупо. Скажи… а твои родичи не могут… ну… забрать нас всех? Всех-всех — и Вана Ваныча, и тёту Вару…
Улыбка сползла с лица богини Огды. Она медленно присела, взяла лицо юного тунгуса в ладони.
— Скажи, Ивашка… ты согласился бы жить как Рысик? Ведь там, откуда я родом, иначе никто из людей жить вряд ли сможет. Мы просто поменяемся местами. Тут я чужая, там — будете вы.
Тунгусёнок заморгал.
— Нас посадят в клетку?
— Разве я посадила Рысика в клетку? И всё равно он уже не вольный зверь. Домашний кот, судьбу которого решает хозяйка.
Глаза мальчика сверкнули.
— Ну и пусть! Пусть как Рысик! И даже в клетке! Только рядом с тобой!
Бяшка привлекла голову мальчишки к своей груди.
— Ох, Ивашка, Ивашка… Не рви ты мне сердце.
Она чуть улыбнулась.
— Хорошо. Будет время, я подумаю над твоим предложением.
…
— Только на снегуууу… только на снегууу… чёрные подкооовыыы!
Пьяные возчики тянули душещипательный романс кто в лес, кто по дрова, однако уклониться от прослушивания бесплатного концерта возможности не было никакой — бывший постоялый двор, он же трактир и он же кабак, а по-советски «чайная» не был оборудован отдельными номерами с хорошей звукоизоляцией. Хорошо ещё, нашлись отдельные лавки, достаточно широкие, чтобы не враз свалиться во сне.
— Как полагаете, Леонид Алексеевич, в местном «савое» водятся клопы? — барон фон Гюлих всё никак не мог устроиться, ёрзал на деревенском ложе.