— А в Ялте, сейчас, должно быть, уже вот-вот расцветут тюльпаны… — Гюлих отхлебнул чай из кружки, плотно обхватив её ладонями.
— Ох, Александр Эмильевич, ну что за манера у вас, душу травить, — вздохнул Кулик. — Давайте спать. Ваша очередь дежурить четвёртым, я последним. Как говорят на флоте, «собачья вахта»
…
Огненные огоньки перемигивались, как всегда при приближении живого существа. Один огонёк переливался-мерцал непрерывно, что означало — работает поисковый маяк. Работает непрерывно, днём и ночью.
Бяшка сидела на крепко сколоченном табурете, обхватив поднятые к груди колени, куталась в тёплую мамину шаль. Печурка разливала по тесной комнатке тепло, однако внутренний озноб пробирал насквозь.
Осторожный стук в дверь.
— Да, папа. Входи, не мнись у порога.
Иван Иваныч плотно притворил за собой дверь, чтобы не выпускать наружу тепло — начало марта выдалось нынче на редкость морозным, словно зима в последней лютости своей старалась наверстать упущенное.
— Ничего?
— Не знаю, папа, — Бяшка поплотнее закуталась в шаль. — Как это, оказывается, мучительно, сидеть и ждать…
— Морозит тебя? — Полежаев кивнул на шаль. — Ты уж не заболела ли, Бяша?
Девушка чуть улыбнулась.
— Пора уже оставить все эти глупые страхи, папа. Не могу я здесь заболеть.
Пауза.
— Это всё тот романист выдумал, английский писатель. Как злобных захватчиков-марсиан здешние микробы заживо сожрали. Будь так, я бы в первые же дни, как вынули меня из спасательной капсулы, померла… у мамы на руках.
Пауза.
— На самом-то деле всё с точностью до наоборот, папа. Нет на Земле ни одного микроба, который мог бы причинить мне вред. Откуда? Здесь доселе таких зверей и не было сроду…
— Как гнус оборзевший, стало быть, дохнут, — Иван Иваныч был рад поддержать тему. Какую угодно, лишь бы не сидела Бяша вот так, вперив в капсулу эту неподвижный взор.
— В точности так, папа, — вновь улыбнулась девушка. — Попал в мой организм и сдох. Это у вас, у людей, всякие болезнетворные микробы за тыщи поколений успели приспособиться, как половчей вас есть изнутри.
— Хочешь совет? — спросил Полежаев.
— Давай, па.
— Брось ты тут сидеть. Ты своё дело сделала. Когда услышат, тогда и услышат. Когда пришлют за тобой, тогда и пришлют. А так-то всё сердце себе изорвёшь.
— А ведь ты прав, папа, — Бяшка улыбнулась отчётливей. — Полностью прав, абсолютно. Дел что ли в хозяйстве мало? У меня вон новый свитер тебе недовязаннный лежит, и штанишки на лето себе связать надо! Улетать собрался, а ячмень сей — верно?
— То есть абсолютно, — нарочно употребил книжное слово Полежаев. — Мы тут с Охченом ещё по паре сапожек тебе изладили.
— Ого! Спасибо! Это сколько же у меня теперь сапог? — Бяшка принялась загибать пальцы. — Двенадцать пар!
— И все со свежими подмётками, — засмеялся Полежаев. — Бегай весь апрель до полного нехочу!
— Вау!
…
Возчики, как водится, уже крепко поддатые, старательно ревели старинную народную песню. Ладно хоть не «Чёрные подковы», подумал Кулик, достали уже до печёнок своими подковами…
— Так, стало быть, не на Ванавару даже, а на сотню вёрст подале? — кабатчик, в котором следы пролетарского происхождения уже изрядно заплыли жирком благополучия, старательно протирал гранёные стаканы, точно это было богемское стекло.
— Так оно, — подтвердил Леонид Алексеевич, оглядывая прокуренное заведение, не слишком-то многолюдное.
— Так нет же коней, — смотритель заведения, конфискованного Советской властью у прежнего контрреволюционного владельца и теперь исправно работающего на государственную казну, аккуратно расставил помытые стаканы на полочку и залюбовался.
— Совсем? — Кулик добавил пару купюр к уже значительной помятой пачке.
— Совсем, — кабатчик с иронией смотрел на очкастого чудика. Учёный человек, чего взять…
Вздохнув, Кулик извлёк из внутреннего кармана серебряные часы. Часы были его собственные, однако выхода, похоже, не было. И так уже смета трещала по швам.