Резкий звон пустого ведра, подвешенного на сучок вместо сигнального колокола, и заливистый лай собаки прервали шум стройки.
— Каша готова! — энтузиаст-комсомолец, на долю коего нынче выпало дежурить по камбузу, энергично молотил черпаком по пустому ведру. Пёс Буран вертелся рядом в предвкушении. Собаку в поход настоятельно посоветовал взять Сытин, и у начальника экспедиции не было оснований не доверять мнению специалиста-охотоведа. За время пути пёс вполне привязался к весёлым и щедрым на угощение людям и теперь исправно нёс свою собачью службу, избавляя походников от необходимости всю ночь поочерёдно дежурить с винтовкой возле лошадей — иначе того гляди медведь порвёт или волки.
— Обеденный перерыв! — махнул рукой Кулик. Работяги оживились пуще прежнего, ибо ничто так не подкрепляет трудовой энтузиазм, как добрая порция пшённой каши с салом и пара кружек крепкого горячего чаю.
— Товарищ Струков, кончайте съёмку, каша остынет! — Витя Сытин устраивался на нарубленном лапнике по-узбекски, развернув колени в стороны.
— Работа прежде всего! — откликнулся кинооператор, лихо вращая рукоять съёмочной камеры. — Леонид Алексеевич, прошу немного головку в сторону… та-ак… теперь котелок повыше… вот, замечательно!
— А скажите, Леонид Алексеевич, чего это тот тунгус болтал насчёт чертей в здешних лесах? — один из комсомольцев орудовал ложкой в солдатском котелке не хуже экскаватора.
— Ну, после спиртяги и у нас в Питере чертей полно! Зелёненьких!
Взрыв веселья.
— Не, а всё-таки, интересно — чисто пьяная болтовня или имеет под собой некую реальную основу?
— Ну вон у нас Виктор специалист, — кивнул Кулик. — По ходу изучения здешних пушных и мясных запасов и насчёт чертей прояснит вопрос.
Новый взрыв веселья.
— Да проясним и насчёт чертей, не проблема, — Сытин решил поддержать веселье. — Тут, ребята, главное выяснить, на какую приманку чёрт идёт. И дело в шляпе. Вот жаль, клетку мы под него не захватили!
Ещё взрыв веселья.
…
Заходящее солнце светило в спину, и на готовящуюся к ночи тайгу ложилась длинная тень от чувала — настолько длинная, что край её ложился на дальнюю горку, уже почти у горизонта. Бяшка даже могла различить на той горушке свою собственную тень — размытую чёрточку, прилепленную к краю массивного тёмного пятна тени от чувала.
Отчаянье накатило и схлынуло, оставив лишь холодное, отстранённое безразличие. Как океанская волна, оставляющая после себя на берегу дохлую рыбу, холодную и скользкую. Впрочем, и про океан, и про океанские волны, а равно и всевозможных морских рыб Бяшка знала лишь из книжек. Чисто теоретически. Своими глазами здешних морей-океанов она никогда не увидит. Как, впрочем, и нездешних. И нечего по этому поводу переживать.
Девушка сосредоточилась, привычно вызывая в себе то самое чувство, описать которое человечьими словами невозможно. Нет таких слов-понятий у людей, поскольку подобных чувств они не ощущают. Как лошадь не различает, скажем, красный цвет.
Тайга, выглядевшая с вершины чувала совершенно неподвижной, на самом деле была полна шевелящейся на все лады жизни. Вон там, в зарослях, голодная лисица скрадывает зайца, надеясь поужинать, пока не стемнело. А вот мама-рысь, выведшая на свежий воздух очередной выводок своих котят, сыта и довольна — сородич того зайца, которого сейчас скрадывает лиса, был неосторожен и попался лесной кошке на обед. О том, что двое из трёх прошлогодних котят уже умерли, мама-рысь также не подозревает. Зачем? Её дело котят растить, кормить…
Бяшка на миг ощутила прилив зависти — как же всё просто у зверей. Воистину, как сказано в той старой-престарой книжице, «большие мозги лишь умножают печали»… ну, или как-то похоже сказано.
Она перенесла своё поле внимания на реку Чушмо и мгновенно напряглась. Опа… Явились. Опять они пришли сюда, эти полоумные искатели небесного никеля. И на этот раз их больше.