– Что... что ты хочешь? Деньги будут... завтра будут...
– Ну, конечно! Я даже не сомневался. Богатенький папочка любит своего сынулю. Он же тоже человек...
Чужой лишённый всего человеческого голос издевался открыто и зло, хотя и так слушать его было просто невыносимо. Энквис даже зажмурился, стискивая зубы до ноющей боли, а потом вдруг после короткого выдоха, точно решаясь на что-то важное, перебил встречным вопросом:
– Ты хочешь денег? Моих денег, да? Жалкий ты ублюдок... Я ни креда тебе не заплачу, если с Арвидом... если с моим сыном что-нибудь случится, понял?! Я тебя из любой дыры достану... на твоих собственных кишках повешаю... Ты нигде не спрячешься...
Распаляя самого себя жгучей яростью, выплёвывая угрозы в телефон, Энквис не сразу понял, что больше не слышит скрежещущего издевательского смеха. В первую секунду подумал с нахлынувшим ужасом: отключился! Разорвал звонок!
Понял свою ошибку и выругался:
– Адово ты племя!
И кого он готов был ругать сейчас больше: себя или похитителя, отказавшегося слушать все эти бессильные угрозы?
– Всё, ты всё сказал? – спокойно и уже без издёвки спросил вдруг тот. – Теперь мы будем говорить как люди?
– Чего ты хочешь? – снова повторил свой вопрос Энквис, против собственной воли смиряясь. – Почему именно он? Почему я, в конце концов? Я не единственный... все знают, что у меня...
– Слушай, ты мне сказать позволишь или нет? – Голос резанул по ушам циркулярной пилой. – Ты можешь просто заткнуться и просто послушать?
– Ну! – И Энквис кивнул, точно не один находился в кабинете.
– Завтра в семь часов вечера ты оставишь сумку с деньгами в урне у скамьи напротив памятника Свободы. И никаких копов, понял! Ни слежки! Ни наблюдения! Никого! Один ты – и больше никого!
– Мне не дадут пойти одному, – коротко на выдохе возразил Энквис, – копы как раз и не дадут.
– Ну, это же твой сын. Ищи способ! От тебя зависит...
– Памятник Свободы – это Центральная площадь. Там много камер наблюдения... Там всегда есть люди! И особенно сейчас. На этой неделе День Города... Идёт подготовка полным ходом!
– Чего ты ноешь, папаша? Я сказал – ты услышал! Деньги должны быть в урне ровно в семь вечера. Ты будешь один, и никого больше. Оставишь – и всё! Дальше жди звонок с остальными инструкциями. Всё? Ты всё понял?
Энквис кивнул несколько раз часто и быстро, спросил очень тихо, на грани шёпота:
– А Арвид?
– Что – Арвид?
– Я хочу точно знать, что он жив! Что вы не сделали...
– Ну-у, придётся поверить мне на слово. – Голос в микрофоне мобильника снова засмеялся. – А ты чего хотел, поболтать с ним, что ли? Последними новостями обменяться?
– Я должен знать... Знать наверняка...
– Заткнись! Теперь не ты здесь командуешь. Ты сейчас без «АВИра» наперевес и без ребят своих за спиной. Сейчас ты просто в заднице, правда? Так называется твоя дерьмовая ситуация, и поэтому не смей повышать голос.
– Слушай теперь ты меня, урод! Ты должен был знать, на кого ты рыпнулся. Либо ты дурак настолько, либо слишком крутым парнем себя возомнил. Я ведь так и так тебя найду. Найду – и ты мне за каждый синяк на его теле ответишь! За все побои! За все нервы! За всё!
Нет. Не хотел он просто «заткнуться». Не хотел и уже не мог. Умом понимал, что не в его ситуации угрожать и обещать страшные пытки и кару, когда в руках этого человека находится его единственный ребёнок. И ничего не мог с собой сделать. Слишком много и так терпел все последние дни и весь этот день. Молчал в ответ на требования полиции и на уговоры Виттича. Сдерживался, когда хотелось орать, просто орать в голос... или выть от боли по-звериному сквозь стиснутые зубы.
– Я хочу услышать его голос! Я требую разговора с ним! Требую, понял, ты, урод ты эдакий! Дай мне поговорить с Арвидом! Прямо сейчас! Сейчас! Иначе... иначе... Иначе, я не знаю, что с тобой сделаю, но... но ты будешь просить о смерти... ты будешь умолять о пуле в голову как о избавлении...
Задохнувшись от рвущейся наружу ярости, мгновенно сменившей боль, Энквис на какую-то долю секунды примолк, хватая воздух ртом и пытаясь протолкнуть его в горло и в лёгкие.