Днюху справляли на улице за домом, на заднем дворе, все соседские дети, такие же пяти- шестилетки, как и сама именинница, возились с визгом там же, бегали друг за другом вокруг столов, верещали, смеялись, ссорились и дрались, тут же плакали и снова смеялись...
От того прошлого посещения в памяти осталось лишь ощущение тесноты, шума и собственного никому не нужного присутствия на чужом празднике жизни. По сути так оно и было, если б не сама сестрёнка. Она за старшим братом хвостиком ходила, лезла на колени и на руки, отвлекала от разговоров с матерью и всё время норовила рассказывать что-то своё.
Вот и на этот раз Литта встречала его в прихожей, тут же явилась на звук ключа, отмыкающего замок, и грохот скрипучей входной двери. С визгом искренней радости и восторга бросилась обниматься, протягивая руки.
– Тихо ты... тихо, глупая... – Майки, улыбаясь, опустился на корточки, позволяя девочке обхватить себя за шею, сам щекой прижался к кудрявой головке, на миг глаза закрыл, утопая по самые уши в море детского счастья и обожания.
– Майки... Майки... Майки вернулся...
Холод расставания с Ким как нарочно с лихвой искупала горячая радость от вот этой вот встречи. Но подумалось почему-то о другом: лет через пять или семь будет ли ещё Литта встречать его с такой же радостью? Станет старше, поучится в школе, заведёт новых друзей и будет, как все вокруг, смотреть с ожиданием и всё время требовать чего-то, чаще всего денег и внимания.
– Мама дома? – спросил Майк, подхватывая сестрёнку на руки, чуть крутанул её, получая в ответ смех и короткий писк. И сам рассмеялся, проходя вперёд.
Ни туфель матери, ни её полосатого жёлто-чёрного осеннего плаща на вешалке не было, значит, она на ночной смене. Значит, вернётся к девяти. А может, ушла на дневную и тогда появится только после девяти вечера. Если так, то хоть перед уходом надо бы заглянуть к ней на работу, повидаться. Круглосуточный маркет недалеко отсюда, в двух кварталах выше по улице.
– Мама вчера вечером ушла... сказала, у них склад обсчитывать будут... – сообщила Литта и, прижавшись губами почти к самому уху, добавила, щекоча горячим дыханием и кудряшками надо лбом: – А Томми ночевать не приходил... меня одну совсем оставил... Маме обещал, что не пойдёт никуда, а сам... Думал, я сплю уже, и ушёл тихо-тихо... А я всё слышала... Ему позвонили, и он сразу ушёл... и вернулся недавно... грохотал на кухне и меня разбудил. Сам спит теперь, завалился одетый и спит... до обеда теперь будет так...
– Дрыхнуть, что ли, будет до обеда? – так же тихо шёпотом спросил Майк, чуть отстраняя сестрёнку, чтоб видеть серьёзно насупленное личико.
Малышка кивнула в ответ со вздохом, опуская глаза, копируя один в один манеру матери.
– А мы не дадим ему дрыхнуть! Вот ещё! Пусть просыпается! Сам виноват... Нечего шарашиться ночью, где ни попадя, – нарочно громким голосом заговорил Майк, шагнул по коридору из прихожей в гостиную, не глядя под ноги, но запнулся обо что-то. Потерял равновесие и даже качнулся вместе с девочкой на руках. Литта вскрикнула тихонько, обхватывая шею ещё сильнее, прижимаясь к груди, а потом рассмеялась, полностью доверяя старшему брату себя и свою жизнь.
– Не боись, мелкая... – улыбнулся Майк, снова целуя сестрёнку в мягкие распущенные волосы.
Мельком глянул под ноги, узнал разбитые кроссовки брата, отпнул их в сторону, чтоб не мешали на проходе. Заметил кусок белой картонки внутри одного из кроссовок и присел, разглядывая, даже свободной рукой подтолкнул, поворачивая обувку на бок.
Прячет он там что-то под стельку или вместо стельки? Опять хитрит чего-то?
Но нет. В подошве была протёртая дырка, вот оно что, оказывается. Да и видок у самих «кроссов» был совсем убитый. Вот, что покупать надо, это точно.
И чего он матери не скажет? Ждёт, пока вообще кроссовки на ногах развалятся? Чего ходить позориться?
Вспомнил вдруг совсем некстати того пацана похищенного и его дорогие пижонские туфли из натуральной кожи, как тащил его Вик до машины, босого на одну ногу. Где-то он потерял свою туфельку, пока от Мэта сматывался. Золушка чёртова!