Под воздействием джина с водой миссис Лефранс становилась все менее и менее сдержанной. У нее была собственная версия осложнений Алексиса с Лейлой Гарланд.
— Что могло быть между этими двумя, не могу сказать, милочка, — говорила она. — Это не мое дело, пока мои жильцы ведут себя спокойно. Я всегда говорю моим девушкам: я не против того, что мои леди встречаются со своими друзьями-джентльменами и наоборот, но при условии, что это не становится причиной неприятностей. «Мы все были молодыми, — говорю я им, — но мне бы хотелось, чтобы они помнили, что мне здесь не нужны неприятности». Вот что я говорю. В этом доме до этих пор никогда не было неприятностей. Однако, должна сказать, что мне совершенно не жаль, когда такая кошечка губит сам; себя. Нет, не жаль. И вообще мне не нравится этот ее даго. Надеюсь, она заставляет его платить с лихвой. Вы никогда не сможете столько дать такой девушке, чтобы она осталась довольна. Хотя она вела себя довольно приятно, приносила мне букет цветов или когда приходила в гости к мистеру Алексису, сделает мне какой-нибудь небольшой подарок, хотя я и не спрашивала, откуда у нее деньги. Но когда мистер Алексис сообщил мне, что она сблизилась с этим парнем, я сказала: «Хорошо, что вы избавились от нее». Вот что я сказала, и если вы спросите меня, то отвечу, что он очень хорошо понял это.
— Значит, вы не думаете, что он покончил с собой из-за нее?
— Нет! — ответила миссис Лефранс — Конечно, я довольно часто ломала себе голову, почему он это сделал. Не из-за этой же пожилой леди, с которой был обручен, я знаю это. Сказать по правде, дорогая, он никогда не ожидал, что это будет иметь успех. Разумеется, молодой мужчина в его положении должен ублажать своих дам, но его семья никогда не потерпела бы этого. По существу, мистер Алексис рассказывал мне, и не так давно, что это никогда не кончилось бы успешно. «Видите ли, ма, — сказал он мне не позже чем в последнюю субботу, — в один из эт1гх дней я сумею сделать нечто лучшее для себя». «О, да, — говорю я ему, — вы женитесь на китайской принцессе, женитесь подобно Алладину в пантомиме». Нет, я думала об этом неоднократно, и скажу вам, то что думаю. Я считаю, что у него состоялась, не очень удачная игра на бирже.
— Игра на бирже?
— Ну да, биржевые сделки с иностранными государствами. Он часто получал письма! На них стояли заграничные штампы, они были написаны странным почерком. Я часто поддразнивала его ими. «Это были сообщения, сказал он, и если все будет Правильно, то он станет один из самых великих людей в мире». Он часто говорил: «Ма, когда придет мой корабль, я подарю вам диадему, усыпанную бриллиантами, и сделаю вас управляющей государством». О, дорогая, мы много смеялись над этим. Хотя было время, когда я могла носить диадемы и ожерелья, если бы только захотела. В ближайшее время я покажу вам отзывы критиков статьи в газетах обо мне. Веселая-сказочная-Лилиан — часто называли меня, когда я была ведущей актрисой в спектаклях старого Розембаума, и играла мальчиков, хотя вы можете не поверить, глядя на Меня сейчас, милочка, на мою расплывшуюся фигуру… я не отрицаю этого.
Гарриэт выразила восторг, посочувствовала и мягко вернула миссис Ленфранс к теме иностранных писем.
— Ну, дорогая, одно из них пришло за два дня до того, как произошла эта трагедия. Наверное, оно было длинное, судя по тому, как он часами сидел над ним часы и часы. Он часто называл это «размышлением над своим положением». Ну, я думаю, что наверное оно содержало скверные известия, хотя он не выдавал мне секрета. Однако он был очень странный в тот день и на следующий. Казалось, он словно ничего не видит и не слышит. И смеялся… как-то истерически… я бы так назвала его смех, если бы он был девушкой. Когда поздно вечером в среду он ложился спать, то поцеловал меня. Он шутил и разговаривал как-то исступленно, но я не обратила внимания. Видите ли, это было в его характере. «В один из этих дней, — сказал он, — вы обнаружите, что я расправил свои крылья и улетел». Он совсем не думал… о, дорогая! Бедный мальчик! Теперь я вижу, как это было в его характере… избавить меня от этого. Я всю ночь подслушивала возле его комнаты. Он жег бумаги, бедный дорогой мальчик! Видимо, у него было страшное разочарование, и он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал об этом. А утром он дал мне деньги за неделю вперед. «Я знаю, что это немного рано, — сказал он, потому что это должно было произойти не раньше субботы, — Но если я дам вам их сейчас, они будут в большей сохранности», — продолжал он. «Если я возьму их с собой, то могу истратить их». Конечно, я понимаю теперь, что у него было на уме, бедняжки. Он знал, что уходил, и не хотел причинять мне боль… он всегда был такой внимательный к другим. Но когда я сейчас вспоминаю, что одно-единственное слово могло спасти его…