***
КНИГА 2. ПЕРВАЯ КНИГА ЦИКЛА "ПОЙМАТЬ ТЕНЬ" ЧИТАЙТЕ ПО ССЫЛКЕ
ИЛИ НА СТРАНИЦЕ АВТОРА
Эрик
О том, что у людей бывают мама и папа, Эрик узнал только в шесть лет. Случайно.
К тому времени, сколько он себя помнил, круг его общения в основном сводился к двум людям – няне и господину Харвальдсвену. Редкие, странные визиты хорошо одетых мужчины и женщины – лорда и леди Кавалькани – не в счёт.
Няню звали госпожа Дулис. Это была полная женщина со ртом, таким же тонким и твёрдым, как дверная щель для писем. Эрику всегда было по-детски интересно, как госпожа Дулис умудряется закладывать внутрь еду. Ведь он никогда не видел, чтобы рот у неё открывался шире, чем на сантиметр.
Говорила она с сильным лестанским акцентом – это он понял, когда вырос – редко и неохотно. Но вообще, он предпочёл бы, чтобы она и вовсе молчала. Потому что все её разговоры сводились к тому, каким он был неуклюжим недотёпой или дикарём.
Она была первой, кого он убил. Однако это случилось гораздо позже.
А в тот день на их закрытую высоким забором лужайку залетел и приземлился воздушный змей – прекрасный, разноцветный ромб, с привязанной к нему лентой. И в тот же момент в калитку забарабанили, а детский голосок с другой стороны запричитал, чтобы ему вернули его змея, иначе «его мама расстроится».
Госпожа Дулис только молча поджала губы ещё плотнее, если такое вообще возможно. А господин Харвальдсвен, как обычно стоявший в десяти шагах молчаливой статуей, просто выхватил змея из рук поднявшего его Эрика и без слов перебросил через калитку.
Тогда Эрик впервые на своей памяти расплакался. Не то, чтобы он раньше не плакал – случалось, конечно. Но то были слёзы боли. Например, когда он сломал палец, неудачно сунув его в дверь. Или когда разбил бровь, на бегу влетев в угол шкафа.
Тогда он очень быстро успокаивался, а в других случаях старался и вовсе не показывать, что ему было больно. Кому охота плакать перед женщиной, которая в ответ называет тебя тряпкой, сопляком или кем-нибудь похуже?
Но когда отобрали воздушного змея, он плакал не от боли. Хотя и объяснить себе – почему – он не мог. Внутри, где-то за рёбрами, его будто что-то жгло. И чтобы остудить это жжение ему приходилось пошире открывать рот и орать. А слёзы уже набегали сами.
Госпожа Дулис быстро схватила его за руку и увела в дом – небольшой двухэтажный коттедж, где они жили втроём – «чтобы скрыть позор». Там она бросила его в компании статуи-Харвальдсвена и, как обычно, закрылась в кухне. Она всегда так делала, когда ей не нравилось поведение «маленького дикаря».
Эрик же, оставшись наедине с Харвальдсвеном дал горю вырваться наружу. Он всё рыдал и рыдал, продолжая вспоминать яркий лоскут ткани на проволоке, который ему так хотелось самому запустить в небо.
Но через несколько минут пламя внутри стало утихать, пока совсем не погасло. И тогда вспомнились странные слова мальчика за калиткой.
«Мама расстроится». Эрик несколько раз повторил про себя эти слова, пытаясь понять, что они означают. Что это за человек такой, который не будет обзывать мальчишку недотёпой, а расстроится из-за потери игрушки? В его маленьком закрытом мирке таких взрослых не существовало.
Некоторое время посомневавшись, он решил спросить об этом господина Харвальдсвена. Обычно тот не говорил гадостей – он просто с ним не говорил. А значит в худшем случае он, как обычно, промолчит.
Но случилось чудо, и Харвальдсвен, после долгого пристального взгляда на Эрика, открыл рот и сказал странную вещь: «Это та, кто заботится и любит. Даст подзатыльник, когда сделал глупость и поднимет, если упал. Это просто мама».
Эти слова Эрик запомнил на всю жизнь, хотя в тот момент даже не понял их смысла. Что такое “заботится и любит”? То есть, госпожа Дулис говорила, что она о нём заботилась, но умом шестилетнего ребёнка сложно было понять, что из её действий – забота.
Подзатыльников она не давала, зато щипала, тыкала пальцем под рёбра и толкала в спину, если он медленно шёл. Это забота? И она точно никогда не поднимала его, когда он падал. Наоборот – всегда уходила и закрывалась на кухне или в своей комнате, когда думала, что ему больно и он вот-вот расплачется.
А уж что такое любовь?
Но об этом он не стал спрашивать грозного блондина, вечно маячившего рядом. Почему-то ему казалось, что это что-то неприличное. Как слёзы, например. И обсуждать ещё и это он был не готов. А с кем ещё – не знал.
Не с госпожой Дулис же, в конце концов! И не со странной парочкой, изредка приходящей к ним, которую он вообще не мог отнести ни к какой категории людей.