Я была уже близко, но была разочарована от того, что мое тело нуждалось в ускорении движений. Было хорошо, но далеко от кульминации. Поэтому наклонившись вперед, я прошептала:
— Не беспокойся обо мне.
Его глаза распахнулись, и он уставился на меня со свирепым вызовом.
— Что это, черт возьми, значит?
Я приподнялась вверх затем вниз, наслаждаясь сексуальностью действий, но как-то безропотно, в этот раз будто чего-то не хватало.
Должно быть, он увидел что-то в моих глазах, что ему не понравилось, потому что прежде, чем я успела объясниться, он удивил меня, вставая, поднимая меня вместе с собой, и перенес к столу.
— Ложись, — скомандовал он. И я так и сделала.
Он вышел из меня, развел мои ноги пошире, и встал на колени, продолжая иметь меня, словно завтрак. Это не заняло много времени, я уже была близко, внизу живота все сжималось, предвкушая сладкое, мучительное облегчение. Я вцепилась руками в край стола.
И начала повторять:
— О Господи, о Господи, о Господи! — Затем я кончила.
Но когда я все еще была на пике волны, Мартин встал и наполнил меня, большим пальцем кружа по моему клитору в нещадном ритме вместе с его толчками. И я кончила снова — сильнее, лучше, быстрее, мощнее — кровь гремела у меня в ушах. К болезненности между ног добавилась изысканная боль от нашего совместного удовольствия... усиливающаяся. Все мои мысли были потеряны, кроме сладкого, ошеломляюще жгучего ощущения.
Думаю, я действительно кричала или скандировала, или пела йодлем. Не знаю, что же я делала, но у меня болело горло от усилий. Надеюсь, это был не просто визг.
Он кончил несколько мгновений спустя, выглядя возбужденным, растерянным и истощенным. Снова он упал на меня так, словно сила большая, чем сила тяжести, соединила наши тела вместе. Но в этот раз, он удерживал себя на согнутых руках и целовал мою грудь, шею и плечи.
Мои нервные окончания словно поджарились, поэтому я позволила ему играть с моим телом, лизать мою кожу, щипать за соски, после того как он выскользнул из меня. Его дыхание пришло в норму только спустя три минуты или больше.
Затем, он сказал напротив моих ребер:
— Я люблю тебя. Ты самая красивая...такая идеальная.
Я фыркнула от смеха, мои руки потянулись к нему, играя с влажными волосами на его голове.
— Я не идеальная, но я рада, что ты так думаешь.
Он передвинулся обратно, так что мы оказались лицом к лицу, его взгляд был одновременно любопытным и раздраженным.
— Зачем ты это делаешь? Зачем отмахиваешься от комплиментов? Ты, блядь, чертовски великолепна, Паркер. Ты. Именно. Такая. И ты чертов музыкальный вундеркинд. И тот факт, что ты не сочиняешь музыку каждый день, —это преступление.
Я искоса посмотрела на него, слегка улыбнувшись, мне нужно было тщательнее подбирать слова, потому что он смотрел на меня так, словно выбирал какой-то способ, чтобы заставить меня признать, какая я была необыкновенная.
— Мне нравится, что ты так думаешь, Мартин.
— Кэйтлин...—В его тоне звучало предупреждение.
— Нет, послушай. — Я обняла его лицо руками и подняла голову, потираясь носом о его нос. Оставив мягкий поцелуй на его губах, я сказала: — Я рада, что ты так думаешь, я тебе верю. Но я не могу, словно по волшебству, подумать, что я красивая или идеальная, или талантливая просто потому, что это ты так думаешь. Я должна сама дойти до этого. Мне нужно верить во все эти вещи о себе не потому, что мой парень ценит меня и думает, что я изобрела подушки для шеи в самолете. Если мое самоуважение будет основываться на чужом мнении или взгляде, то мои недостатки тоже будут основыватся на мнении этого человека. И это разрывает меня на части.
Он прищурился, в его глазах неохотно зажглось понимание.
— Ты всегда такая?
— Какая? Гениальная? — поддразнила я.
— Ага... гениальная.
* * *
Я поймала Мартина за тем, что он смотрел на меня не менее двадцати раз за последние несколько часов. И каждый раз он выглядел немного растерянно, как будто был пойман в паутину своего собственного воображения. Иногда я смотрела в ответ, нахмурившись и передразнивая его подозрительный взгляд. Он улыбался, медленно, лениво и сексуально, а потом целовал меня.
Одно было ясно наверняка: Мартин Сандеки использовал свой огромный мозг, чтобы получать громадную прибыль.
Между тем, я работала над своей курсовой работой в перерывах между разговорами с Мартином. Он рассказывал мне о своем видении телекоммуникаций, и что спутники играли бы важную роль.
Наука не была моей страстью, тогда как музыка действительно была, но мне было интересно говорить на научные темы. Он рассказал мне о своем семнадцатилетии — СЕМНАДЦАТИЛЕТИИ!!! — какие патенты он тогда получил. Хотя, когда я спросила его, использовал ли он деньги от своих изобретений как первый взнос к своим шестидесяти миллионам для венчурного капитала, он рассмеялся.
"Изобретать было весело", объяснил он. Это было его хобби, но ни одно из изобретений никогда не приносило достаточно денег.
Когда я спросила его о том, как он определял, достаточно ли было денег, он мрачно ответил:
— Достаточно будет, когда превысит в три раза то, что мой отец заработал за все время.
В виду того, что его отец был миллиардером, этот ответ прозвучал высокомерно и неестественно. Зарабатывать достаточно денег было словно одержимостью и противоречило счастью.
Я не высказала свое мнение.
К середине дня на лодку обрушился проливной дождь; я привыкла к его пристальным взглядам, но, к сожалению, пора было возвращаться.
Мы не собирались возвращаться в большой дом, мы поехали в коттедж на противоположной стороне острова, где Сэм и Эрик были со среды. Надеюсь, она не слишком рассердилась на меня за отсутствие средства связи...
Я чувствовала себя виноватой, плохой подругой.
Сейчас Мартин сидел в капитанском кресле, везя нас обратно, и я пыталась поймать его на чем-то постыдном, устроив ему блиц-опрос.
— Любимый фильм?
— Уолл-Стрит.
— Любимая еда?
— Черная лакрица.
Я замолчала, его ответ удивил, но потом я продолжила:
— Любимый цвет?
— Черный.
— Черный?
— Да.
Я задумалась над этим, после чего спросила, потому что чувствовала, что была вынуждена сделать это:
— Как это может быть черный?
— У многих людей любимый цвет —черный, но они слишком зациклены на том, что думают другие, чтобы признать правду, даже самим себе. Подумай, какого цвета у тебя в шкафу больше? Синий? Зеленый? Красный? Нет. Это черный.
— Но черный действует угнетающе, это цвет похорон и темной комнаты, и отчаяния.
Он слегка улыбнулся, почти закатив глаза.
— В Японии цвет для похорон белый. Темная комната может быть веселой. Еще черный ощущается чем-то новым для меня, как небо перед рассветом.
— Мартин Сандеки, это было почти поэтично.
— С тобой легко разговаривать, — сказал он так, словно был не рад этому.
— Ты говоришь так, будто это плохо.
— Возможно. Я говорю тебе о таких вещах, о которых я никому не рассказывал прежде. — Он выглядел серьезным, когда признавался в этом, глядя на меня с обидой или тоской, не могла с точностью сказать.
Поэтому я пыталась снять внезапное напряжение, сказав:
— Это потому, что ты люююююбишь меня.
Он закатил глаза. Но, все же улыбнулся.
***
— Выкладывай.
— Что?
—Все. — Сэм удлинила слово, проговаривая его по слогам. — Выкладывай все. Выкладывай все сейчас же. Выбрось и забудь — на полу, на потолке, под одеялом —извергни все до последней крошки, потому что мне ужасно интересно, я уже ступила на территорию одержимого любопытства.
Я взглянула на нее уголком глаз. Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза, рот был сжат в жесткую линию, челюсть была напряжена. У нее было забавное лицо. И она говорила серьезно.