И опять я стал «отбивать» хорошего работника у Ильичева. Он возражал, предупреждал меня, говорил о «бдительности». Но я не поддался. Высказал свое возмущение и генералу Голикову. Надо в данном случае отдать ему справедливость. Он согласился принять Тагиева в информотдел, помог ему вернуть квартиру и возместить потерю имущества. Тагиев работал в информотделе над военно- географическим описанием ряда восточных стран и показал себя ценным сотрудником.
После нескольких столкновений с руководством я, продолжая отстаивать свою «паникерскую» позицию, почувствовал, что надо мной собираются тучи. Со дня на день я ждал, когда будет разрядка, гадал: насмерть убьет или только «оглушит»?
И вот в начале мая 1941 года входит ко мне незнакомый генерал.
— Я новый начальник информотдела генерал–майор Дронов, — представился он, — кажется, это для вас неожиданность?
— Да, — отвечаю, пытаясь скрыть волнение, — приказа об этом я не читал, меня даже устно не предупредили. Разрешите позвонить генералу Голикову.
— Пожалуйста.
Звоню:
— Товарищ генерал, когда прикажете сдавать дела генерал–майору Дронову?
— Сдавайте сейчас же.
— Есть сдавать сейчас же.
Передал я Дронову бумаги, книги, сейф и вышел из кабинета. «Ну вот, — думаю, — началось… Чем дальше угощать будут?»
Долго ждать не пришлось. Вызвали в отдел кадров.
— Не желаете ли поехать в отпуск? — спросил меня его начальник полковник Кондратов. I
— Но я же был в отпуске в этом году… По закону два отпуска в год не полагается.
— Ничего, — успокаивает Кондратов, — в нашей системе полагается. Начальство… — с нажимом на это слово сказал он, — .начальство предлагает вам выехать в Одессу в дом отдыха Разведупра.
Если начальство так обо мне «заботится» — разве можно возражать?
В начале июня я выехал в Одессу. С какими чувствами — можете сами догадаться…
Я жил в период начала и расцвета культа личности Сталина и являюсь живым свидетелем его последствий. При мне происходили массовые аресты, при мне физически уничтожали неугодных Сталину и его приближенным ни в чем не повинных людей, в первую очередь офицерские кадры. Я был маленький человек, незаметный разведчик — подполковник, но по долгу службы в Разведупре знал много государственных тайн и имел некоторое представление о центральном партийном, советском и военном руководстве. Кроме того, числился «паникером» и «провокатором войны», к тому же непокорным, смеющим «свое суждение иметь». Так что было ясно, что со мной поступят так же, как поступали со многими другими разведчиками…
В июне по воле начальства я отдыхал в Одессе.
Одесский дом отдыха закрытого типа, куда меня «сослали» до поры до времени, был расположен на прибрежном крутояре в густом чудесном парке. — Дом был полупустым. Среди отдыхающих — несколько разведчиков из–за рубежа, а большинство — члены семей. Все условия для отдыха были выше всякой придирчивой и капризной критики. Но я приехал с тяжелым грузом тревог и сомнений, и меня не привлекали ни тенистые аллеи парка, ни пляж. Под впечатлением столкновений с начальством я был подавлен, переживал за судьбу Родины, видел нависшую над ней опасность. В глубине души тревожил меня червячок сомнений: а вдруг я ошибаюсь? Однако сколько и как, можно сказать, «с пристрастием» я ни проверял себя и свои поступки, все и всегда сводилось к одному: нет, я не ошибся, как член партии и гражданин Советского Союза не мог и не имел права поступать иначе. Тревожила меня мысль о том, что наши войска не успеют развернуться и последует сокрушительный внезапный удар.
Настроение немного поднялось, когда я встретился с начальником разведотдела Одесского военного округа полковником Гаевым, приехавшим навестить жену. Он был моим товарищем по Академии имени Фрунзе, кроме того, мы работали в одной системе. Положение на границе Гаев расценивал так же, как и я. Он рассказал, что войска Одесского военного округа под видом учений развернуты на границе и взяли с собой боеприпасы. Стало легче на душе. «Ну, — думаю, — если все округа так поступили, то это хоть в малой степени предупредит внезапный удар фашистов».
В Одесском доме отдыха Разведупра были собраны «на отдых» все «провокаторы войны», которые слишком назойливо писали о неизбежности нападения Германии, по–видимому, для того, чтобы они здесь «подумали» и покаялись в своих «заблуждениях». И мне была предоставлена возможность подумать и покаяться, a если «нет», то предстояло исчезнуть навсегда. Жил я в одной комнате с одним нашим резидентом. Он прибыл «на отдых» из–за рубежа тоже не по своей воле. Полностью раскрываться нам, разведчикам, не полагалось, и я мог только догадываться, что приехал он из Германии.