Ехали долго. Вырвались за черту города. За окном замелькали темные силуэты подмосковных сосен. Асфальт сменился плотной грунтовкой. Я молчал. Смотрел в окно. Запоминал повороты, ориентиры. Старая привычка разведчика.
Наконец «Волга» свернула к высоким, глухим воротам. Ворота бесшумно отворились, и мы въехали на территорию.
Это была не просто дача. Это был настоящий дворец, скрытый от завистливых глаз простых советских тружеников. Огромный кирпичный дом в три этажа. Кованые решетки. Дорожки выложены импортной плиткой. Во дворе стояли еще две машины. Вроде даже иномарки — невиданная роскошь для семидесятого года.
Меня провели внутрь. Прихожая встретила дубовыми панелями.
В просторной гостиной горел камин. У огня, в глубоких кожаных креслах, сидели пять человек. На вид люди серьезные. Никаких дешевых понтов и кепок. Костюмы, часы, спокойные, оценивающие взгляды. Хозяева теневой жизни.
И в центре этого великолепия находился он. Лев Борисович Штерн.
Я узнал его сразу по фотографии, которую показывал мне Смирнов. Ему было под пятьдесят. Ухоженная, седеющая бородка-эспаньолка. Дорогие золотые очки. На нем был надет мягкий кашемировый свитер и вельветовые брюки.
Штерн поднялся мне навстречу.
— Гена Мордов, если не ошибаюсь? — голос у него был мягкий, вкрадчивый, почти бархатный. Таким голосом гипнотизируют кроликов перед тем, как перерезать им горло. — Проходи. Рад знакомству. Лев Борисович.
Я пожал протянутую руку. Ладонь у него была ухоженная, но хват твёрдый.
— Взаимно, Лев Борисович. Места у вас тут глухие, тихие. Отдыхать хорошо.
— Отдыхать мы умеем, Гена, — Штерн усмехнулся. — Дорога была долгой. Ноябрь на дворе стылый. Предлагаю до начала разговора смыть городскую грязь и напряжение. Баня протоплена. Составишь нам компанию?
Я чуть прищурился. Приглашение в баню у таких людей — это не забота о гигиене. Это тест. В бане все равны. Без пиджаков и красных повязок. Там не спрячешь татуировки, шрамы. А также микрофон с диктофоном.
— Отличная идея, — я легко согласился. — Люблю хороший пар.
Мы прошли через стеклянные двери во внутренний двор. Банный комплекс стоял отдельно. Сруб из карельской сосны. Запах смолы и раскаленного дерева ударил в нос еще на пороге.
В предбаннике было тепло и уютно. Я скинул с себя одежду. Штерн и его люди тоже разделись. Я спиной чувствовал, как они сверлят взглядами мою фигуру. Тело у меня было молодое, рельефное, просушенное бесконечными тренировками в котельной. Ни грамма лишнего жира, но и никаких криминальных наколок. Для них я чистый лист.
Мы зашли в парную.
Ух, что за баня это была! Чудо, а не баня! Как же я любил париться в своей прошлой, сгоревшей в огне жизни! И как же мне повезло оказаться в настоящей, правильной парной сейчас.
На огромной кирпичной печи-каменке раскалились до малинового свечения чугунные болванки и речные валуны. Температура стояла под сто градусов, но воздух не обжигал легкие — он был сухим и легким.
На широких деревянных полках нас уже ждали.
Две девушки. Маша и Даша, как они щебеча представились. Возрастом чуть старше меня нынешнего. Фигуристые, румяные, с распущенными волосами. Из одежды на них были только короткие, невесомые льняные простынки, едва прикрывающие самые стратегические места. Они смотрели на нас томно, с абсолютно прозрачным профессиональным интересом.
— Девочки, поддайте парку, — небрежно бросил Штерн, усаживаясь на верхний полок.
Маша подхватила деревянный ковш. Она зачерпнула из дубовой кадушки холодный квас и плеснула на раскаленные камни.
Каменка утробно, яростно зашипела. Густое облако пара мгновенно ударило в потолок и горячей, ароматной волной опустилось на наши плечи. Запахло свежим хлебом, лесом и терпкими травами.
— Ложись, Гена, — Штерн кивнул на свободный полок. — Даша, обслужи гостя по высшему разряду.
Я лег на живот, положив голову на деревянный подголовник. Горячие, влажные девичьи руки мягко легли мне на спину. Даша взяла два пышных, предварительно замоченных в кипятке дубовых веника.
Она начала работать. Сначала легко, нагнетая раскаленный воздух. Листья едва касались кожи, пуская по телу сотни мурашек. Затем удары стали жестче, плотнее. Хлесь! Хлесь! Веники вбивали жар прямо в поры. Тело мгновенно покрылось крупными каплями соленого пота. Жар проникал глубоко, до самых костей, выгоняя из суставов осеннюю московскую сырость, усталость и накопившийся стресс.