— Витя. Давид, — мой голос был спокойным и холодным. — Инструменты не бросать. Сидите здесь со Светой. Заприте дверь изнутри. Джими, выруби свет. Никому не открывать, пока я не подам голос.
Светочка вскочила. Ее лицо исказил ужас.
— Гена! Не ходи! Вызови милицию! Их много! Они убьют вас!
Я подошел к ней. Крепко обнял. Поцеловал в лоб.
— Милиция не успеет, родная. Это мой район. Моя земля. И я не позволю здесь гадить. Жди меня.
Я развернулся.
— Серега. Пошли. Покажем им экспериментальную медицину.
Мы выскочили из подвала. Взлетели по бетонным ступеням.
На улице валил густой снег. Площадь перед Домом культуры освещалась двумя тусклыми фонарями.
Картина была классической. Пятнадцать рыл в телогрейках и куртках стояли полукругом. В центре валялся избитый студент. Из его карманов сыпалась мелочь.
Впереди стоял Толик Баксан. Правая рука, которую я ему вывихнул, была замотана эластичным бинтом. В левой он крутил кусок тяжелой арматуры. Заметив нас, он хищно осклабился.
— О, фраерок нарисовался! С подкреплением! — крикнул уркаган. — Что, Мордов, красная повязка не жмет? Думал, я прощу тебе стенку? Сегодня мы вас будем резать на ремни. Медленно.
Я не стал кричать в ответ. Я не стал угрожать. Я просто засунул два пальца в рот и выдал оглушительный, пронзительный свист. Свист с двумя переливами.
Сигнал сбора.
Из темноты аллей, из-за заснеженных кустов, из-за угла кинотеатра начали бесшумно выходить люди. Моя гвардия. Михан, мотористы, сварщики. Десять человек. Они шли размеренным, тяжелым шагом. Плечом к плечу. Кулаки замотаны брезентовыми лентами. Никаких арматур. Никаких ножей. Только чистая, разрушительная физическая сила.
Они выстроились у меня за спиной. Монолит. Стена.
Баксан перестал улыбаться. Его стая нервно задвигалась. Численный перевес был еще на их стороне. Пятнадцать против двенадцати. Но качество было разным.
— У тебя один шанс, Толик, — мой голос прорезал снегопад. — Брось железку. Падай на колени. Извиняйся. И тогда вы уйдете отсюда на своих ногах.
— Пошел ты! — взвизгнул Баксан, взмахивая арматурой. — Вали их, пацаны! Рви комсомольцев!
Толпа урок с ревом рванула на нас.
Я не отступил ни на шаг.
— Гвардия! В клин! Работаем жестко! — рявкнул я.
Бой начался. Это не было похоже на драки в кино. Это была короткая, страшная мясорубка.
Мои пацаны ударили первыми. Они применяли всё то, что я вколачивал в них месяц в грязном подвале.
Кабан принял на себя двоих. Он ушёл от удара цепью, коротко пробил основанием ладони в челюсть одному. Хруст. Урка рухнул в снег. Второму Кабан всадил колено в бедро — классический «сушняк». Парень взвыл и рухнул, хватаясь за отнявшуюся ногу.
Михан работал как свайный молот. Его свинцовые перчатки дробили носы и вышибали зубы. Он просто пер вперед, сминая сопротивление.
Я пошел прямо на Баксана.
Уркаган замахнулся арматурой, целясь мне в голову. Я сделал скользящий шаг навстречу, сокращая дистанцию. Влетел под удар. Стальной прут просвистел над моей макушкой, обдав ветром.
Я вошел в клинч. Моя левая рука мертвой хваткой впилась в его горло. Я не стал его душить. Я надавил большим пальцем на сонную артерию. Баксан захрипел, его глаза полезли на лоб. Оружие выпало из ослабевших пальцев.
Я подсек его опорную ногу. Мы рухнули в снег. Я оказался сверху.
— Я предупреждал тебя, гнида, — прошипел я ему прямо в лицо.
Мой кулак взлетел и опустился на его скулу. Кожа лопнула. Кровь брызнула на белый снег. Я ударил еще раз. И еще. Методично. Безжалостно. Вбивая в него понимание того, кто здесь хозяин.
Вокруг нас кипела свалка. Но она длилась недолго. Мои парни ломали урок. Баксановская пехота, привыкшая пугать школьников, столкнулась с отлаженной машиной ближнего боя. Удары в пах, в колени, в горло. Никакой пощады.
Через три минуты всё было кончено.
Снег на площади перед ДК стал красным. Урки валялись, корчась от боли, зажимая разбитые лица и сломанные конечности. Трое попытались сбежать, но Михан нагнал их и впечатал в сугроб.
Моя гвардия стояла тяжело дыша. Куртки порваны, костяшки сбиты. У Кабана рассечена бровь. Но они стояли. А враг лежал.
Я поднялся со стонущего Баксана. Вытер кровь с рук снегом.
— Слушайте сюда, упыри, — я обвел взглядом лежащих. Мой голос звучал как гром. — Этот район наш. Эта земля наша. Вы сюда больше не сунетесь. Никогда. Если я увижу здесь хоть одного из вас — сломаю позвоночник.
Я пнул Баксана по ребрам.
— Забирай своих шакалов и уползай. Время пошло.
Урки, постанывая, начали подниматься. Они подхватывали раненых. Баксан встал, шатаясь. Его лицо представляло собой кровавое месиво. Он ничего не сказал. Он сломался. В его глазах был только животный страх.