Вечером я докладывал Штерну.
— Клиент готов, Лев Борисович. Напуган до икоты. Думает, что Баксан завтра придет с огнеметами. Ждет вашего звонка.
Штерн довольно потер ладони.
— Молодец, Гена. Ты превзошел мои ожидания. Глеб Петров был бухгалтером, а ты — настоящий политик. Мы начинаем перевалку со следующей недели. Твоя доля в этом деле вырастет вдвое.
Он налил мне коньяка.
— Теперь ты — моя правая рука. А Ручкин… Ручкин будет твоим тылом. Наводи порядок на базе, ставь своих людей. Москва — наш город, Гена. Скоро мы будем открывать двери министерств ногами.
Я поднял бокал, глядя на свое отражение в темном янтарном напитке.
— За успех нашего безнадежного дела, Лев Борисович.
Выйдя на улицу, я почувствовал, как морозный воздух обжигает легкие. Я стоял в самом центре преступной паутины. Я сдал Вахтанга Штерну… Но я знал то, чего не знал Штерн.
На каждой фуре, которая теперь будет заезжать на базу, будет стоять «маячок» от Конторы. Каждый ящик с левой кожей будет учтен в журнале Смирнова. Я заглатывал наживку вместе с крючком, уводя Штерна на глубину, где его уже ждали волкодавы Комитета.
Но в этом танце была одна переменная, которую я не учел.
В ту же ночь, возвращаясь в общагу, я наткнулся на Игоря Вельтищева. Комсорг стоял у подъезда, нервно куря. Завидев меня, он не улыбнулся.
— Мордов, ты заигрался, — тихо сказал он. — Я знаю, что ты был на базе Вахтанга. Знаю, что там был погром. И я знаю, что ты теперь ходишь в шестерках у Штерна.
Я остановился. Пружина внутри сжалась.
— И что с того, Игорь Ростиславович?
— А то, что в райкоме сидят не только идиоты. У твоего Штерна есть враги в Партии. Очень серьезные враги. И они решили, что пора зачищать поле. Ты поставил не на ту лошадь, Гена.
Вельтищев выбросил окурок.
— Либо ты завтра приносишь мне всю информацию по складам Штерна и сдаешь его через меня, либо… твоя Светочка очень скоро узнает, что ее «герой» — обычный бандит и мародер. И поверь мне, в Универмаге ей после этого работать не дадут.
Я смотрел на это холеное, улыбающееся лицо и чувствовал, как внутри закипает чистая, первобытная ярость. Комсорг-карьерист решил сыграть в шантаж.
— Послушай меня, Игорь, — я подошел к нему вплотную, так что наши носы почти соприкоснулись. От него пахло страхом. — Твои угрозы стоят меньше, чем использованная салфетка. Не лезь в дела взрослых дядей. Твой уровень — грамоты выписывать. Оставайся на нем. Иначе ты можешь внезапно обнаружить, что твои документы об исключении из МГИМО дополнены справкой о нетрадиционной ориентации или валютных махинациях. В архивах КГБ много интересного лежит.
Вельтищев побледнел. Его челюсть задрожала.
— Ты… ты блефуешь…
— Проверь, если хочешь, — я легонько похлопал его по щеке. — Спи спокойно, комсомолец. И не забудь: завтра у нас репетиция в ДК. Ждем тебя с проверкой.
Я зашел в подъезд. Ситуация накалялась. Война шла на всех фронтах одновременно. КГБ, Штерн, Баксан, Комсомол… и Светочка, которую я должен был уберечь от всего этого безумия.
Я поднялся в комнату. Достал гитару. Провел по струнам. Звук был тревожным и резким.
Декабрь семидесятого подходил к концу. Впереди был Новый Год. Год, который я планировал начать с чистого листа. Но чтобы этот лист стал чистым, мне предстояло залить старый лист кровью врагов.
Я закрыл глаза. В памяти всплыла картинка из будущего: салюты над Красной Площадью, смеющиеся люди, мир… Я сделаю всё, чтобы этот мир наступил для Светочки и пацанов. Даже если мне придется ради этого стать самым страшным чудовищем в этом заснеженном городе.
Глава 14
«Купили красивые сапоги, а они скользят как коньки? В СССР не было специальных накладок и спреев, поэтому выкручивались подручными средствами. Потрите подошву грубой наждачкой — появится текстура. Работает на резиновых и полиуретановых подошва».
Маленькие хитрости
Декабрь семидесятого года вцепился в Москву мертвой хваткой. Морозы стояли глухие, злые. Снег под ногами не хрустел, а визжал, как битое стекло. Дыхание мгновенно превращалось в белый пар. Иней толстым слоем оседал на воротниках и шапках-ушанках бегущих людей. Город съежился, спрятался за двойными рамами, укутался в дым из фабричных труб.
Мы торчали в учебном гараже ПТУ. Внутри было ненамного теплее, чем на улице. Изо рта шел пар. Мастер производственного обучения Иван Степанович злобно матерился, пиная покрышку нашего многострадального ГАЗ-51.
— Мертвый! Замерз насмерть, паразит! — старый танкист в сердцах хлопнул рукавицей по крылу. — Масло в картере в гудрон превратилось. Аккумулятор сел. Всё, практика тут отменяется. Ладно, берите лопаты, пошли снег кидать.