Я повернул с шумного, залитого золотистым предвечерним солнцем проспекта в ту самую неприметную, узкую подворотню у служебного входа в Универмаг. Тут обычно базировался наш местный воротила черного рынка.
И едва сделал пару шагов в спасительную тень арки, как моментально, на уровне рефлексов понял: что-то пошло не так.
В подворотне послышался глухой звук тяжелого удара, за которым последовал сдавленный стон, полный боли.
Я мгновенно напрягся. Бесшумно, скользящим шагом, перенося вес с пятки на носок, придвинулся к углу обшарпанной кирпичной стены. Слился с тенью и аккуратно заглянул вглубь арки.
Сцена достойная пера Рембрандта. Мой личный поставщик импортных благ, акула фарцовки Эдик-Америка, стоял на коленях прямо в грязной, маслянистой лужице. Его культовая вельветовая куртка, за которую он отвалил бы половину своей души, была разорвана на плече, пола изгваздана в грязи.
Модные очки-капли лежали на щербатом асфальте с треснутым стеклом, напоминая раздавленную стрекозу. А из рассеченной губы и расквашенного носа Эдика на подбородок и воротник водолазки густыми каплями капала кровь.
Вокруг стонущего Эдика возвышались трое. Двое классические «торпеды», быки-переростки в мятых, безвкусных пиджаках, напяленных прямо поверх тельняшек. У них были тупые, тяжелые челюсти, налитые кровью шеи и ничего не выражающие, рыбьи глаза существ, которые существуют лишь базовыми инстинктами. От них даже на расстоянии разило дешевой бормотухой «Три семерки» и немытым телом. Один из них как раз лениво, с садистской улыбкой отводил ногу в кирзовом сапоге после тяжелого пинка по ребрам скорченного фарцовщика.
А вот третий, явно лидер этого зверинца, был фигурой поинтереснее.
На взгляд ему было года двадцать два, не больше. Тощий, поджарый, жилистый, словно сплетенный из стальных тросов, говна и палок. Понтово одет в черную, плотно облегающую водолазку и серые, зауженные брюки. Лицо узкое, крысиное, с глубоко посаженными, колючими глазами.
На костяшках пальцев синели криво наколотые тюремные перстни. Он сидел на корточках перед хлипающим Эдиком, лениво покачиваясь на мысках. Также мастерски поигрывал правой рукой классической наборной финкой с наборной рукояткой из цветного оргстекла. Лезвие, заточенное до бритвенной остроты, хищно ловило нечастые блики света, пробивающиеся в подворотню.
Мой внутренний сканер моментально проанализировал данные и выдал ясный профиль: Толик «Баксан». Та самая залетная отморозь, отсидевшая «малолетку», про которую меня на днях предостерегал майор КГБ Смирнов. Уличная пехота теневого миллионера Штерна, цепные псы, запущенные на мою территорию для суровой зачистки конкурентов и сбора дани.
Ну, пришла пора познакомиться…
— Ты, барыга, рамсы попутал, — голос у Баксана был скрипучий, противный, как несмазанная петля на воротах изолятора. Он плашмя, насмешливо похлопал лезвием финки по бледной, перепачканной в грязи щеке Эдика. — Времена изменились, Америка. Пэтушникам своим малолетним будешь байки про дружбу рассказывать. Теперь этот район, эта арка, Универмаг и весь твой товар под моим контролем. Половина прибыли — мне! А уж она пойдёт в общак. Каждую неделю, без задержек на секунду. Усек, коммерсант хренов? Или ты против того, чтобы подогреть ребят на зоне?
Эдик нервно сглотнул, размазывая кровь по лицу дрожащим рукавом. В его глазах стояли слезы. Он привык иметь дело с интеллигентными клиентами, а не с отмороженными урками.
— Б-баксан, выслушай… Я не способен… Я же с Геной сотрудничаю… С Генкой. Он не отдаст это место… Генка вас…
— Мне плевать на твоего Гену с высокой колокольни! — Баксан зло плюнул прямо Эдику в лицо. — Пусть только влезет, я ему кишки наружу выпущу и на шею намотаю. А теперь слушай сюда чутко, гнида. Завтра заглянешь в Универмаг. Скажешь этой толстой корове, заведующей Зойке, что теперь она тоже под нами ходит. Лучший балык, икра, дефицит — всё будет продаваться нам по нашим ценам. А если начнет упрямиться или ментам стукнет… — Баксан хищно осклабился, обнажив прокуренные, желтые зубы. — Там у нее работница есть молоденькая. Света, вроде? Симпотная такая, краснеет постоянно. Так вот, передай: если не будут раскошеливаться, мы этой Светочке личико бритвой попишем. Крестом. Будет у нас на районе крокодила в юбке ходить, людей пугать. И никто за нее не заступится!
Мое сердце на долю секунды просто замерло. А затем застучало в ребра с такой яростью, что в ушах зазвенел громкий набат.
Угрожать мне, пытаться отобрать мои налаженные поставки — это одно. Это деловые моменты. Угрожать моим товарищам — это уже тоже не очень хорошо. Но угрожать моей девушке… Угрожать моей Светочке бритвой по коже…