— Погода проясняется, Гена, — голос майора Смирнова звучал устало, но с нескрываемым торжеством. — Ручкина подлатали немного. Жить будет. Узнав, что Штерн заказал его своим же людям, он сломался. Поет как солист Большого театра. Сдает всё: склады, счета, чиновников. Мы берем Штерна сегодня в полдень. Будем брать жестко.
— Понял вас, Валерий Петрович. — я прищурился от яркого зимнего солнца. — Но у меня есть одна просьба. Дайте мне зайти к нему за десять минут до штурма.
Смирнов помолчал.
— Зачем тебе это? Он же сейчас как загнанный зверь. У него может быть ствол. Это неоправданный риск. Операция и так почти завершена.
— Это нужно мне, товарищ майор. Для закрытия гештальта. Я начал эту партию, я должен сказать ему «шах и мат». Дайте мне десять минут. Как только я выйду из кабинета — начинайте.
Майор тяжело вздохнул.
— Добро. В одиннадцать пятьдесят ты заходишь. Ровно в двенадцать ноль-ноль мои орлы выносят двери артели. Не подставься, Мордов. Я не хочу писать рапорт о гибели ценного агента.
— Не дождетесь.
Я положил трубку.
До финала оставалось два часа.
В одиннадцать сорок пять я спустился в бункер артели «Красный кожевник». Охраны на входе не было. Вообще. Это был плохой знак. Крысы бежали с тонущего корабля.
Я толкнул дубовую дверь кабинета Штерна.
Теневой миллионер метался по комнате, судорожно запихивая в объемный кожаный саквояж пачки денег, золотые украшения и какие-то документы. Камин был завален пеплом — он жег бумаги компромата?
Лев Борисович выглядел страшно. Глаза ввалились, волосы растрепаны, дорогой пиджак помят. Он услышал скрип двери и резко обернулся. В его руке блеснул воронёный ствол пистолета.
— Стоять! Кто⁈ — взвизгнул он, наводя ствол на меня.
Увидев меня, он судорожно выдохнул, но ствол не опустил.
— А, Гена… Это ты. Хорошо, что ты пришел!
Он подскочил ко мне, схватил за куртку свободной рукой. От него разило коньяком и пёрло табачищем.
— Гена, всё рухнуло! Ручкин… Эта гнида попалась ментам! Мои люди на Петровке сообщили — он сдал меня! Выложил всё! У нас есть полчаса, максимум час! Бери своих парней, нам нужно прорываться! У меня есть канал на юг, мы уйдем! Я дам тебе долю, ты будешь купаться в золоте! Помоги мне вывезти этот саквояж!
Я смотрел на него сверху вниз. Спокойно, холодно. Старый солдат, перед которым бился в истерике поверженный враг. Я не стал выбивать у него пистолет. Я просто мягко, но непреклонно убрал его дрожащую руку со своей куртки.
— Успокойтесь, Лев Борисович, — мой голос прозвучал тихо, но в нем была такая свинцовая тяжесть, что Штерн замер. — Никто никуда не поедет.
Он непонимающе заморгал.
— Что… что ты несешь? Нам надо бежать!
Я прошел мимо него. Сел в его кожаное кресло за столом. Закинул ногу на ногу. Достал из кармана пачку сигарет, неторопливо прикурил. Выпустил дым в потолок.
— Игра окончена, товарищ Штерн. Капкан захлопнулся. И вы сами в него залезли.
Лев Борисович побледнел так, что стал похож на покойника. Его глаза расширились, когда до его воспаленного мозга начал доходить смысл происходящего.
— Ты… — прошептал он, и револьвер в его руке дрогнул. — Это ты… Это всё ты! Глеб… Пищекомбинат… Засада на Ручкина! Ты сдал нас всех! Ты мусорская крыса!!
Он вскинул пистолет, целясь мне прямо в лицо. Палец побелел на спусковом крючке.
Я даже не моргнул. Продолжал сидеть расслабленно, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу.
— Стреляйте, Лев Борисович. Если вам так хочется добавить к расстрельной статье за хищения в особо крупных размерах еще и убийство при отягчающих.
Я наклонился вперед, глядя ему прямо в душу.
— Вы думали, что вы умнее всех? Вы думали, что можете купить этот город, ломать судьбы, прикрываться молодыми пацанами? Вы ошиблись. Я пришел сюда не за вашими грязными деньгами. Я пришел, чтобы вычистить эту опухоль. Вы перешли черту, когда ваши псы попытались угрожать моим близким. Я вам этого не простил. Они всего лишь оружие, а вот держали их вы. Как сейчас пистолетик держите. Кстати, незаряженный, если хотите знать. Я вытащил все патроны при последнем посещении.
Штерн задыхался. Пистолет ходил ходуном в его руке. Он понимал, что я прав. Выстрел ничего не решит. Он уже труп. Политический, финансовый и физический.
— Будь ты проклят, Мордов, — прохрипел он, опуская ствол. — Тебя самого система сожрет. Такие, как ты, долго не живут.
Я посмотрел на часы. Без одной минуты двенадцать.
— Меня система не сожрет, Лев Борисович. Потому что я не пытаюсь её купить. Я просто убираю мусор. А теперь положите оружие на стол. Сейчас в эту дверь войдут люди, с которыми лучше не шутить.